Дедушкин стакан стоял там, где всегда — на полке над мойкой. Справа от него стоял второй.
Я долго смотрел на него. Потом поставил сумку на пол и прошёлся по комнатам.
Дача маленькая — шесть соток, домик в две комнаты, веранда.
Дедушка построил её в восемьдесят четвёртом, в год моего рождения. Говорил: «Вместе росли». Умер три года назад, оставил мне. Марина туда почти не ездила — говорила, далеко, неудобно,
запах старого дерева раздражает.
В мае она вдруг сказала: хочу убраться там, помочь. Я удивился, но не стал спрашивать. Занят был.
Потом — в июне. Потом — снова в июле. «Убираюсь. Всё в порядке. Приеду к ужину.»
Три раза за лето. На дачу, которую она называла «твоей старой развалюхой».
Я стоял у мойки и смотрел на второй стакан. Он был чистый. Но он был там.
Я приехал в субботу утром. Один. Марина думала, что я на работе — внеплановый выезд к клиенту, сказал в пятницу вечером.
Не знаю зачем соврал. Просто захотел побыть там один. Дедушкина дача — последнее место, где я умею думать.
Электричка шла сорок минут. Я смотрел в окно на серые поля, на дачные заборы, на яблони, уже тронутые ржавчиной. Думал о работе. О дочке — Катя просила на следующей неделе свозить её в зоопарк. О том, что надо починить кран на кухне. Ни о чём плохом не думал.
На участке всё выглядело нормально. Трава чуть подросла. Бочка полная. Я открыл домик ключом — дедушкиным, на кольце с советским брелоком-матрёшкой.
Первое что почуял — запах. Не дерева, не дедушкиных книг. Что-то свежее. Чужое.
Я списал на себя. Давно не был — с июня. Может, почудилось.
Прошёл на кухню. Вот тогда и увидел второй стакан.
Я стоял и смотрел на него долго. Потом начал осматривать
комнаты — не торопясь, как будто сам себе не верил и хотел,
чтобы не нашлось ничего.
В большой комнате — диван. Дедушкин диван, жёсткий, со скрипучей пружиной в правом углу. На нём всегда лежало одно одеяло — то самое, с синей каймой, которое бабушка вязала в девяностом. Теперь их было два.
Я взял второе в руки. Оно было выстиранное. Сложенное аккуратно. Не с дачи — домашнее. Чужое.
Подушки — тоже две. Обе со свежими наволочками. Я провёл рукой по одной, потом по другой.
Не знаю зачем.
Ванная. Я заглянул под раковину — там всегда стоит ведро и пакет со старыми тряпками. Они стояли. А рядом с ними — флакон. Дезодорант. Мужской.
Fa. Мятный. Почти полный.
Я взял его, посмотрел на этикетку. Поставил обратно.
Сел на край ванны.
За окном был август. Соседи за забором что-то жгли — пахло дымом и яблочной кожурой. Где-то далеко лаяла
собака — раз, раз, раз. Потом затихла.
Я сидел и думал: может, объяснение есть. Приехала с подругой. Попросила кого-то помочь с тяжестями.
Племянник — Марины племянник Витя, он здоровый парень, мог подвезти.
Я умею придумывать объяснения. Много лет практики.
Встал. Вышел на веранду. Закурил — хотя бросил три года назад. Сигарета нашлась в кармане куртки, которую не надевал с прошлой осени. Дачная куртка.
Докурил. Зашёл обратно.
На полке над диваном стояли книги — дедушкины, я их не трогал
Но между ними, боком, была засунута чужая. Я вытащил. Детектив, новый, чистый корешок. Марина детективы не читает. Говорит — слишком мрачно.
Я открыл первую страницу. Там не было ни имени, ни надписи.
Закрыл. Поставил обратно ровно как стояла.
Я думал: если выйду и ничего не скажу соседу — значит, ещё не знаю. Ещё можно не знать.
Только вот уже знал.
Сосед появился сам.
Пётр Иванович — семьдесят два года, живёт на даче с мая по октябрь, знает меня с детства, помнит дедушку. Он вышел к своему забору, когда я стоял на участке и смотрел на ничто.
— О, приехал! — сказал он довольно. — А жена твоя
недавно была. С неделю назад, что ли.
— Да, — сказал я.
— Хороший у неё муж, — добавил он, улыбнувшись. — Понимает,
что устаёт. Пусть отдыхает, да.
Я кивнул.
Он ещё что-то говорил — про погоду, про свою смородину, про то,
что крот подрыл грядки. Я отвечал. Не знаю что именно.
Голос работал отдельно от меня.
Пётр Иванович вернулся в свой огород. Я остался стоять.
Думал о том, что шнурок на правом ботинке снова развязался. Я его завязываю каждое утро — петля слабая, надо было давно поменять шнурок. Всё откладывал.
Тринадцать лет мы вместе. Тринадцать лет я откладываю
разные вещи. Шнурки, разговоры, вопросы.
Катя. Я подумал о Кате. Ей десять. В субботу утром она обычно ещё спит — я знаю, потому что в субботу я всегд
встаю первым и делаю ей какао. Она любит его с пенкой.
Сегодня суббота. Я здесь. Какао сделала Марина.
Или не сделала. Я не знаю что происходит у меня дома прямо сейчас. Не знаю уже давно, оказывается.
Я зашёл в домик. Взял сумку. Поставил второй стакан на место — в шкаф под раковиной, где дедушка хранил
запасную посуду.
Потом достал его снова. Помыл. Поставил рядом с первым.
Двумя руками, ровно.
Запер дверь. Ключ на матрёшке.
Вышел на дорогу.
Электричка обратно шла в 15:40.
Я сидел у окна. Напротив — женщина лет шестидесяти с пакетами из Ашана, мужик в спецовке дремал у двери. Обычная электричка, обычный август.
Телефон я не доставал. Марина написала в час дня:
Как ты там? Когда домой?
Я прочитал. Убрал телефон.
За окном мелькали заборы, берёзы, мост через канал.
Я ехал и думал, что надо будет что-то решить. Поговорить.
Спросить. Или не спрашивать — тоже вариант.
Только я уже понял, что не спрошу.
Не потому что боюсь ответа. Я его уже знаю — там, в ванной, под раковиной, рядом с ведром и тряпками.
А потому что если спрошу — придётся делать.
Разговаривать, выяснять, решать.
Катя ждёт зоопарка на следующей неделе.
Электричка притормозила на маленькой станции.
Никто не вышел. Двери закрылись.
Я смотрел в окно и думал о дедушке. О том, как он говорил:
«Вместе росли» — про дачу и про меня. Как он учил меня забивать гвозди и жарить рыбу на костре. Как я сидел у него на коленях и он пах табаком и сосновой стружкой.
Дача теперь моя. Только что-то в ней стало чужим.
Я достал телефон. Написал Марине:
Скоро буду. Купи хлеб.
Отправил. Убрал телефон.
И всё.
Он узнал — и не сказал ничего. Правильно или нет?
