Павел шагнул в прихожую и бросил ключи на стеклянную полку зеркала. Металл резко звякнул. Сын стянул куртку, повесил её на крючок и только потом прошел на кухню, где я протирала стол. Он поставил на столешницу плотный белый пакет из «Пятерочки». Внутри что-то тяжело перекатилось.
— Купил тебе холодец, мам, — сказал Паша, открывая кран, чтобы вымыть руки. — И творог обезжиренный, как ты просила. По акции был.
Я смотрела на пакет. Потом перевела взгляд в коридор, где у стены стояла моя объёмная клетчатая сумка из плотной ткани. Рядом лежал сложенный пуховик. Четыре года я прожила в этой московской квартире. Четыре года каждый мой день начинался с того, что я заправляла постель в своей комнате, варила сыну борщ к вечеру и ждала, пока в замке повернется ключ.
— Ты куда это собралась? — Паша вытирал руки полотенцем, когда заметил сумку. Он нахмурился, подошел к ней, тронул ногой. — В химчистку вещи понесешь?
— В Сосновку, — сказала я, аккуратно складывая кухонную тряпку пополам.
Сын замер. Полотенце так и осталось в его руках.
— Какую еще Сосновку? У нас там дом продан четыре года назад. Ты к кому собралась на ночь глядя?
Когда я продала нашу старую деревенскую половину за полтора миллиона рублей и отдала их Паше на первоначальный взнос, он светился от гордости. Обнимал меня, говорил, что теперь мы заживем по-человечески. Обещал, что я буду как королева: четырнадцатый этаж, бесшумный лифт, центральное отопление, хорошая московская поликлиника прямо во дворе. Никаких дров, никакого снега по утрам.
Я подошла к сумке, расстегнула боковой карман и опустила туда свой паспорт, предварительно завернув его в полиэтиленовый файл. Застегнула молнию до упора. Паша стоял в коридоре, загораживая проход к входной двери.
С Галиной мы познакомились две недели назад в очереди к кардиологу. В коридоре поликлиники было невыносимо душно, электронное табло над дверью мигало красными цифрами, а очередь почти не двигалась. Галина сидела на банкетке рядом со мной, обмахиваясь бумажным талоном. На ней был пуховой платок, который она то и дело поправляла узковатыми, сухими пальцами.
Мы разговорились как-то незаметно. Сначала про таблетки от давления, потом про цены на сливочное масло, а потом — про самое больное.
— У меня в Сосновке изба крепкая, печка два года назад переложена, — рассказывала Галина, глядя на мигающее табло. — Дров сарай полный. А толку? Сижу там одна сутками. Стены давят.
— А дети? — спросила я.
Галина горько усмехнулась и убрала талон в сумку.
— Сын в Самаре живет. Обещал прошлым летом внуков привезти на каникулы. Я три раза комнату вымывала, пироги ставила, постельное свежее стелила. А он три раза отменял все в последний момент. То машина сломалась, то путевки в Турцию по акции взяли, то еще что-то.
Она замолчала на минуту, разглядывая потертый линолеум.
— Пенсия у меня восемнадцать тысяч, — вдруг сказала она. — У тебя сколько?
— Девятнадцать, — ответила я.
— Тридцать семь на двоих, — Галина посмотрела мне прямо в глаза. — На макароны, заварку и дрова хватит за глаза. А по весне картошку кинем в огород. Поехали ко мне, Нин. Будем вдвоем. Скинемся, никому кланяться не будем. Телевизор у меня старенький, зато лес за окном.
Я тогда только крепче сжала в руках пластиковый полис. В Москве у меня была своя комната со светлыми обоями. Паша повесил на стену огромную плазму. Он сам оплачивал коммуналку и покупал мне дорогие витамины. Я не платила ни за что. Но каждый вечер я ложилась спать с чувством, что занимаю чужой воздух.
Паша бросил полотенце на пуфик в прихожей и прошел за мной обратно на кухню. Он тяжело опустился на стул, потирая лицо ладонями. Под глазами залегли темные тени — сын работал без выходных.
— Мам, это бред, — голос Паши звучал глухо, но спокойно. — Какая Галина? Какая печка? Тебе шестьдесят пять лет. Давление скачет. Я для кого горбачусь по двенадцать часов, ипотеку эту тяну?
— Я тебе тут не мешаю, Паш? — спросила я, присаживаясь напротив.
— При чем тут мешаю? — он раздраженно всплеснул руками. — Ты сидишь в тепле. Холодильник забит. Телевизор за шестьдесят тысяч. У тебя поликлиника по ОМС в соседнем дворе, а не фельдшерский пункт за десять километров. Что не так-то?
— Я целыми днями молчу, — сказала я.
— Я хочу приходить с работы и знать, что у меня тыл закрыт, — сын подался вперед, опершись локтями о стол. — Что мать под присмотром, борщ сварен, и мне не надо за двести километров мотаться проверять, жива ты там или нет. Я для тебя всё условия создал.
Я больше не была хозяйкой своей жизни. Я была удобной функцией. Галочкой в его списке выполненных дел. Спокойствием, которое он купил за те полтора миллиона.
Я встала, подошла к раковине и открыла кран. Вода с шумом ударила в металл. Паша ведь правда устает. Лицо серое. Работает на износ, чтобы оплачивать этот бетонный квадрат за пятьдесят тысяч в месяц. Может, я с жиру бешусь? Может, все старики так живут, а я просто неблагодарная?
— Эта твоя Галина — чужой человек, — продолжал Паша, глядя мне в спину. — Вы через месяц разругаетесь. И куда ты пойдешь? Обратно приедешь?
Я стояла у окна на кухне и смотрела вниз, на вечернюю пробку, опоясывающую наш микрорайон красными огнями стоп-сигналов.
Пахло хлоркой. Утром приходила женщина, которой Паша платит за уборку дважды в месяц, и щедро залила сантехнику химией. Этот резкий, искусственный запах чистоты всегда стоял тут по пятницам.
Холодильник за спиной монотонно гудел. Ровный, непрерывный звук. Потом внутри что-то щелкнуло, компрессор затих, и сразу стало слышно, как за стеной поднимается лифт. Он ухал в шахте, отсчитывая этажи.
Я провела пальцами по подоконнику. Гладкий, холодный пластик. Ни одной щербинки. Идеально ровная поверхность, которую легко протирать влажной салфеткой.
«Забыла пересыпать сахар в стеклянную банку», — пронеслась в голове совершенно неуместная мысль. Пакет так и остался лежать в шкафчике надорванным.
Пальцы неприятно покалывало от ледяной воды из-под крана. Я вытерла их о фартук, который Паша подарил мне на Восьмое марта.
В темном стекле окна отражался сын. Он сидел за столом, скрестив руки на груди, и ждал моего ответа.
— Я уезжаю завтра утром, — сказала я окну.
— Значит, решила, — он шумно выдохнул, отодвинул стул и встал. — Скатертью дорога. Только когда спину прихватит и дрова колоть не сможешь — мне не звони.
Он развернулся, вышел в коридор и громко хлопнул дверью своей спальни.
Утром Паша ушел на работу молча. Я слышала, как он пил кофе на кухне, как обувался в прихожей. Ключ в замке повернулся дважды. Я дождалась, пока стихнет гул лифта, оделась и взяла свою сумку.
До МФЦ я дошла за пятнадцать минут. Взяла талон в автомате, дождалась своей очереди и села перед девушкой-оператором. Я написала заявление о переводе доставки пенсии на почтовое отделение деревни Сосновка. Девушка долго сверяла мой паспорт с данными на мониторе, потом штамп о прописке, но ничего не спросила. Заявление приняли.
Стало дышать легче. И одновременно очень страшно. Впереди была чужая, незнакомая печка, колотые дрова, чужой огород и зима, которую нужно будет как-то пережить на тридцать семь тысяч на двоих.
Электричка стучала колесами, раскачиваясь на стыках. За окном мелькали серые платформы и голые весенние деревья. Дважды за время пути рука сама тянулась в карман куртки за телефоном — написать Паше, что я села в вагон и со мной всё в порядке. Дважды я нащупывала гладкий корпус и убирала руку обратно на колени. На третий раз я просто выключила звук.
Четыре года прошли в бетонной коробке. Больше теплого пола и плазменного телевизора у меня не будет.
