— Условие простое, Рома. Мне нужен мужчина с жильем внутри Садового кольца. И чтобы он был готов принять меня вместе с Ксюшей. Мы не разлучаемся.
Моя вилка с тихим, но отчетливым звоном опустилась на край керамической тарелки. Кусочек запеченного баклажана так и остался лежать в масле. Я смотрел на Алину поверх бокала с минеральной водой. Она сидела напротив, идеально прямая спина, идеальная укладка волосок к волоску, спокойный и уверенный взгляд карих глаз.
В ресторане на Патриарших гудели чужие голоса, играл приглушенный джаз, пахло жареным чесноком и дорогим парфюмом. А я пытался осмыслить фразу, которая только что прозвучала.
— С Ксюшей? — я промокнул губы льняной салфеткой. Ткань оказалась жесткой, накрахмаленной до хруста. — Это твоя собака? Кошка? Шиншилла?
Алина снисходительно улыбнулась. Так улыбаются воспитательницы в детском саду, когда ребенок задает глупый вопрос. Она аккуратно поправила рукав шелковой блузки.
— Ксюша — моя лучшая подруга. Мы вместе снимаем студию в Бутово уже три года. Она мне как сестра. Сейчас у нее сложные времена, она потеряла работу. И я ее не брошу. Если мужчина хочет быть со мной, он должен понимать: мы идем в комплекте.
Я откинулся на спинку велюрового дивана. Пять лет. Ровно пять лет прошло с моего развода. За это время я успел построить карьеру, закрыть безумную ипотеку и привыкнуть к тишине по вечерам. Это было мое четырнадцатое свидание за этот год. Четырнадцатая попытка найти человека, с которым можно будет просто пить чай на кухне и обсуждать прошедший день.
И вот сейчас, на этом четырнадцатом свидании, женщина с профилем модели выставляла мне условия аренды моей же собственной жизни.
Мы познакомились в приложении две недели назад. Алина написала первой. Ей тридцать два, работает администратором в салоне красоты, любит долгие прогулки и итальянскую кухню. На фотографиях она выглядела легкой, смеющейся. В переписке казалась адекватной. Никаких запросов на дорогие подарки, никаких намеков на содержанство.
Я пригласил ее в хороший ресторан. Не стал экономить. Заказал столик, приехал заранее. Я готовился к этому вечеру. Надел рубашку, которую забирал из химчистки, долго стоял под душем, пытаясь смыть усталость после сложного проекта на работе.
Мне сорок два. Я не питаю иллюзий по поводу современных знакомств. Но глубоко внутри, в самом темном углу сознания, сидел липкий, постыдный страх. Страх того, что я так и останусь один в своей огромной, заработанной потом и кровью квартире на Фрунзенской.
Моя бывшая жена ушла пять лет назад. Сказала, что устала от моего вечного отсутствия дома, от того, что я работаю на двух работах. При разводе я оставил ей и дочери двушку в Отрадном. Ушел с одним чемоданом. Взял кредиты, пахал сутками. Тридцать пять миллионов рублей — вот цена тех восьмидесяти квадратных метров на Фрунзенской, где я сейчас жил. Я вложил в эти стены свое здоровье, свои нервы, свои бессонные ночи. Там лежал дубовый паркет, который я выбирал неделями, стояла кофемашина, о которой я мечтал с университета. И там было абсолютно, оглушающе пусто.
Именно поэтому, услышав абсурдное заявление Алины, я не встал и не ушел сразу. Мой мозг, измученный одиночеством, на какую-то жалкую долю секунды начал считать. У меня три комнаты. Спальня, гостиная и кабинет, который легко переделать в гостевую. Места хватит. Может, так и надо? Может, это и есть та самая «современная модель отношений»?
Я сделал глубокий вдох, прогоняя эту позорную слабость.
— Давай проясним, — я сцепил пальцы в замок на столе. — Ты предлагаешь мне поселить у себя в квартире не только тебя, но и твою безработную подругу?
Алина пододвинула к себе тарелку с пастой. От морепродуктов поднимался густой, пряный пар. Она накрутила спагетти на вилку, отправила в рот, тщательно прожевала.
— Именно, — кивнула она. — У тебя же трешка. Ты сам говорил. Зачем одному человеку столько места? Это нерационально. А Ксюше сейчас тяжело. Хозяйка нашей студии поднимает аренду до пятидесяти пяти тысяч. Мы не тянем.
— А почему Ксюша не вернется к родителям? — спокойно спросил я, чувствуя, как внутри начинает закипать глухое раздражение.
— Они в Саратове. Там нет перспектив. Ксюша — мастер по маникюру, у нее недавно началась аллергия на акрил. Она лечится. Ей нужен покой.
— Хорошо. Допустим. А на какие деньги Ксюша будет жить в Москве, пока лечится? Кто будет покупать продукты? Оплачивать коммуналку?
Алина посмотрела на меня так, будто я только что громко испортил воздух в приличном обществе. В ее глазах читалось искреннее разочарование.
— Рома, ты же взрослый мужчина. Ты работаешь руководителем отдела. Для тебя покупка продуктов на трех человек — это копейки. Мы же будем готовить. Я умею варить борщ, Ксюша отлично делает сырники. Будем поддерживать уют. Ты приходишь с работы — а дома чисто, пахнет едой, мы тебя встречаем. Это же семья.
— Семья — это муж и жена. И их дети. А не муж, жена и ее подруга Ксюша.
— Это устаревшие стереотипы, — отрезала Алина, делая глоток белого вина. — Женщины должны поддерживать друг друга. Мужчины приходят и уходят, а подруга остается. Если ты настоящий мужчина, добытчик, ты возьмешь ответственность. Если нет — значит, ты просто жадный эгоист, которому жалко тарелки супа для девочки, попавшей в беду.
Она говорила это так уверенно, с такой непоколебимой верой в свою правоту, что я на секунду засомневался в собственной адекватности. А вдруг она права? Вдруг я действительно стал черствым сухарем, который трясется над своими метрами? Я же сам хотел, чтобы дома кто-то ждал. Сам хотел запаха еды на кухне. Какая разница, сколько человек будет там жить, если квартира позволяет?
В этот момент у Алины завибрировал телефон. Она глянула на экран.
— Ой, мама звонит. Извини, я на минутку, там по поводу рецепта на лекарства, — она быстро поднялась, прихватив телефон, и пошла в сторону уборных, где было тише.
Я остался за столом один. Потер переносицу. Голова начинала болеть. Нужно было что-то решать. Позвать официанта, расплатиться и закончить этот цирк.
Я поднял руку, чтобы привлечь внимание нашего официанта, но он как раз обслуживал соседний столик. Я встал и направился к барной стойке, чтобы попросить счет там. Мой путь лежал мимо коридора, ведущего к уборным.
Я завернул за угол, обитый деревянными панелями, и остановился.
Алина стояла спиной ко мне, прислонившись к стене. Она не разговаривала с мамой. Она держала телефон перед лицом, зажав кнопку записи голосового сообщения в мессенджере. В коридоре было тихо, музыка сюда почти не долетала, и я отчетливо слышал каждое слово.
— …да нормальный он, Ксюш. Скучный только, душный немного, вопросы задает как на собеседовании. Но хата огромная, я фотки видела. Ремонт свежий. Я его додавлю. Скажем, что ты на пару недель, чисто перекантоваться, а там приживешься. Главное сейчас с квартиры съехать, пока хозяйка залог не списала. Будем у него тусить, он все равно целыми днями на работе торчит. Давай, собирай вещи потихоньку.
Она отпустила кнопку. Экран мигнул, отправляя сообщение.
Я отступил на шаг назад, в тень коридора.
Воздух стал плотным, вязким.
Я смотрел на стену с декоративным мхом напротив. Слышал, как за спиной в зале гудит кофемолка. Запах жареных зерен смешался с тонким ароматом диффузора в коридоре — что-то древесное, с нотами сандала.
Я сделал медленный вдох. В груди разливался холод.
Она не искала семью. Она не искала мужчину. Она искала удобный хостел с бесплатным питанием. Я был для нее не человеком, не Романом, который пять лет строил свою жизнь по кирпичику. Я был ресурсом. Инструментом для решения их с Ксюшей финансовых проблем. «Скучный, душный, но хата огромная».
Я вернулся за стол. Сел на стул. Положил руки на столешницу.
Мой взгляд зацепился за бокал Алины. На тонком стекле остался полумесяц ее губной помады. Персиковый оттенок. Идеально ровный отпечаток. По стенке бокала медленно, извиваясь, ползла тяжелая капля конденсата. Она добралась до отпечатка помады, пересекла его, размыв идеальную линию, и скатилась на скатерть, оставив темное влажное пятно.
Я смотрел на эту каплю и думал о своей квартире. О дубовом паркете. О тишине. О том, как по вечерам смотрю в окно на огни проезжающих машин. Я понял одну очень простую вещь. Мое одиночество — это не проклятие. Это фильтр. Жесткий, безжалостный фильтр, который защищает мой дом от тех, кто хочет в него влезть в грязной обуви.
Алина вернулась через пару минут. Села на свое место, поправила блузку. На ее лице играла легкая, почти нежная улыбка.
— Извини, мама никак не могла найти полис, — она взяла вилку. — Так на чем мы остановились? Ты подумал над моими словами?
Я смотрел прямо ей в глаза.
— Подумал.
— И что скажешь? — она чуть склонила голову набок.
Я достал из внутреннего кармана пиджака бумажник. Вытащил тысячную купюру. Положил ее на стол, рядом со своей пустой чашкой из-под кофе.
— Я скажу, что за свой эспрессо я заплатил, — мой голос звучал ровно, без единой эмоции. — А за пасту с морепродуктами, вино и свои проблемы с арендой в Бутово ты будешь платить сама.
Улыбка сползла с ее лица. Какое-то время она просто моргала, не понимая смысла моих слов.
— Что? — ее голос дрогнул. — В смысле? Мы же… мы же на свидании.
— Свидание окончено, Алина. Передавай привет Ксюше. И скажи ей, чтобы вещи пока не собирала.
Я встал.
— Ты куда? — она тоже подалась вперед, ее идеальная осанка сломалась. — Ты меня здесь оставишь? С этим счетом?! Да ты… ты не мужик! Жлоб!
Она почти кричала. Несколько человек за соседними столиками обернулись.
Я не стал отвечать. Просто развернулся и пошел к выходу. Краем уха я слышал, как она возмущенно зовет официанта, что-то быстро говорит про карту, которая осталась дома. Я не обернулся.
На улице было зябко. Ноябрьский ветер забирался под расстегнутое пальто. Я шел к станции метро «Маяковская», не желая вызывать такси. Мне нужно было проветрить голову.
В кармане завибрировал телефон. Tinder. Новое совпадение. Я достал смартфон, посмотрел на экран. С фотографии улыбалась блондинка на фоне моря. Я нажал кнопку удаления профиля. Подтвердил действие. Приложение исчезло с экрана.
Через сорок минут я вставил ключ в замок своей квартиры. Провернул два раза. Щелчок. Открыл дверь.
В прихожей было темно. Пахло свежей краской и чистотой. Никаких чужих запахов. Никаких чужих голосов. Никаких Ксюш и Алин с их нерешенными проблемами.
Я прошел в кухню, не включая свет. Нажал кнопку на кофемашине. Она зажужжала, прогревая воду. Я смотрел на ночной город за окном.
Стало легче. Дышать стало свободнее. Я сохранил свои границы, я не позволил сделать из себя удобрением для чужой жизни. Но вместе с этой свободой пришла и пустота. Глубокая, гулкая пустота восьмидесяти квадратных метров.
И теперь я один. Совсем.
