Алина позвонила мне в воскресенье утром и сказала, что им нужно поговорить. Не со мной — между собой. Поэтому на праздник лучше не приезжать.
Мой сын Дима женился четыре года назад. Я сшила себе платье, купила цветы, весь вечер сидела за столом и улыбалась. Алина была красивая невеста. Я сказала ей это — один раз, в самом начале, когда она ещё не стала смотреть на меня вот так.
Четыре года — и ни одного нормального разговора.
Я не приезжала без звонка. Когда они переехали в свою квартиру на Войковской, я спросила: вам помочь с переездом? Алина ответила: не надо, мы сами. Я не поехала. Дима потом сказал мимоходом, что коробок было много, они устали. Я промолчала. Записала это куда-то внутрь и забыла.
Я звонила Диме примерно раз в неделю. Почти всегда он брал трубку. Иногда говорил тихо — значит, Алина рядом. Я быстро заканчивала разговор, чтобы не создавать ему неудобство. Думала: вот молодец я, не надоедаю.
Оказывается, это тоже было неправильно.
— Мама слишком держится в стороне, — сказала Алина однажды — уже после всего, когда мне пересказали этот разговор. — Как будто мы ей не нужны. Как будто она нас не принимает.
Я тогда поставила чашку на стол, и та звякнула о блюдце.
Первый раз я почувствовала что-то неладное на втором году их брака. Дима позвонил сам — что было редкостью — и спросил, не обиделась ли я. Я не понимала, на что. Оказалось, Алина рассказала ему, что я якобы «странно посмотрела» на неё на его дне рождения. Мы виделись тогда час. Я принесла торт — «Наполеон», сделала сама — и уехала, не дожидаясь чая, чтобы не мешать молодым.
Дима говорил спокойно. Объяснял. Он умеет объяснять — это я в нём воспитала, сама не знаю как. Просто Алина иногда чувствует себя неловко, мам. Ты понимаешь?
Я понимала. Я всегда понимала.
Потом был Новый год — они встречали с её родителями, это логично, первый год традиций. Потом восьмое марта — у Алины юбилей тёти, тоже логично. Потом день рождения Димы — они уехали на выходные в Суздаль, звонить не обязательно, мы потом отметим. Потом Пасха, потом ещё что-то.
Мы виделись восемь раз за последние два года. Я считала — не специально, само получилось.
Восемь раз за два года — и каждый раз Алина улыбалась мне ровно так, как улыбаются стоматологу: вежливо и без участия.
Я не говорила Диме, что мне больно. Думала — он взрослый, сам видит. Потом думала — он не видит, потому что я хорошо держусь. Потом перестала думать об этом вообще, потому что что толку.
Соседка моя Татьяна — мы с ней иногда встречаемся у лифта, болтаем — однажды спросила: а невестка как? Я ответила: хорошая девочка, молодые всегда заняты. Татьяна кивнула и больше не спрашивала. Наверное, по лицу поняла.
Позвонила мне не Алина — позвонила её мама, Елена Викторовна. Мы виделись один раз, на свадьбе, разговаривали минут двадцать. Она оказалась приятной женщиной — живёт в Туле, занимается огородом, внуков ждёт.
Она позвонила в феврале, вечером. Я как раз собиралась варить борщ — стояла у плиты, держала свёклу в руках.
— Валентина Сергеевна, — сказала она, — я не знаю, вмешиваться ли. Но вы, наверное, должны знать.
Я поставила свёклу на разделочную доску. Слушала.
Оказывается, Алина говорила матери обо мне давно и много. Что я холодная. Что я не принимаю её в семью. Что приезжаю редко — значит, стесняюсь невестки. Что не звоню часто — значит, сын мне не важен. Что «Наполеон» привезла на день рождения — это намёк, что Алина сама не умеет готовить. Что уехала рано — значит, демонстрировала обиду.
Каждое моё действие или бездействие превращалось во враждебность.
— Она хорошая девочка, — сказала Елена Викторовна тихо. — Но она видит то, чего нет. Я пыталась с ней говорить. Она не слышит.
Я смотрела в окно. Во дворе горел фонарь. Под ним стояла чья-то машина — синяя, незнакомая.
Может, я что-то сделала не так в самом начале. Может, надо было приехать на тот переезд, притащить пирогов, обнять Алину и сразу стать своей. Может, моя деликатность выглядела как равнодушие. Я не знала. До сих пор не знаю.
Но я знала точно: если человек хочет видеть в тебе врага — ты им станешь. Независимо от того, что делаешь.
Я поблагодарила Елену Викторовну. Положила трубку. Свёкла лежала на доске, и я долго смотрела на неё, прежде чем взяла нож.
Дима приехал сам — через две недели после того звонка. Без предупреждения. Позвонил снизу: мам, ты дома?
Я открыла дверь. Он выглядел устало. Сел на кухне, взял кружку — я налила чай — и держал её двумя руками, как будто грелся.
За окном капало. Кран в ванной тоже капал — я давно собиралась вызвать сантехника, всё откладывала. В соседней квартире работал телевизор, приглушённо, неразборчиво. Я сидела напротив сына и смотрела на его руки. Они стали похожи на руки отца — широкие, с коротко стриженными ногтями.
Пахло чаем и чем-то ещё — его курткой, улицей, чужим домом.
— Алина считает, что ты к ней плохо относишься, — сказал он наконец.
— Я знаю.
Он поднял на меня глаза.
— Ты знала?
— Мне позвонила Елена Викторовна.
Он помолчал. Поставил кружку.
— Мам, я не знаю, кто прав.
Вот этого я не ожидала. Думала — будет защищать жену. Думала — скажет «ты должна была», «ты могла бы», «почему ты не». А он сказал: не знаю, кто прав. И это было хуже, чем обвинение. Потому что значило: он видит. И всё равно не может.
Я встала. Прошла к окну. Двор был тёмный, фонарь у подъезда мигнул и погас.
Четыре года. Я держалась в стороне — чтобы не мешать. Не звонила лишний раз — чтобы не давить. Не приезжала без предупреждения — чтобы уважать их пространство. Четыре года я строила отношения с невесткой по её правилам — и оказалась виновата именно в том, что эти правила соблюдала.
— Она просила тебя не приезжать на праздник, — сказал Дима. — Я не согласился. Поэтому я здесь.
— И что дальше?
Он не ответил. Смотрел в стол.
— Дима. Что ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы вы нашли общий язык.
— Я готова. Я всегда была готова. Пусть она скажет мне — что я делаю не так. Конкретно. Я изменюсь.
Он поморщился. Я увидела: он уже пробовал этот разговор с ней. И она не смогла сказать ничего конкретного. Потому что конкретного не было.
Я подошла к столу. Убрала его кружку в раковину — просто чтобы сделать хоть что-нибудь руками.
— Езжай домой, — сказала я. — Всё хорошо.
— Мам…
— Езжай.
Он уехал. Я постояла в прихожей, потом вернулась на кухню.
Через неделю позвонила Алина. Голос ровный, без враждебности — почти дружелюбный. Сказала, что они с Димой поговорили. Что, может, она была слишком чувствительной. Что готова попробовать. Пригласила на ужин — в следующую субботу, если я смогу.
Я смогла.
Ужин был нормальным. Алина готовила сама — пасту, не борщ, но я не думала об этом. Мы разговаривали об её работе, о ремонте в их квартире, о том, что Дима хочет завести собаку. Алина смеялась — по-настоящему, не из вежливости. Я не знала, что думать.
Дома я написала ей в мессенджер: Спасибо за вечер. Было хорошо.
Она ответила смайликом с сердечком.
Я смотрела на этот смайлик долго. Телефон лежал на столе, экран постепенно гас.
Не знаю, что изменилось. Не знаю, надолго ли. Может, Елена Викторовна поговорила с ней серьёзнее, чем сказала мне. Может, Дима что-то объяснил. Может, Алина сама устала от войны с человеком, который не воевал.
Фотография с того ужина — Дима снял нас вместе, я и Алина, обе смотрим в объектив — осталась у меня в телефоне. Я иногда на неё смотрю. Два нормальных лица. Попробуй угадай, что за ними.
Четыре года я была виновата просто тем, что существовала. Теперь, может, перестала. Или научилась жить с этим — я пока не разобралась, одно это или другое.
