Талон был на десять сорок. Я пришла без пяти — думала, успею.
В регистратуре пахло хлоркой и старым линолеумом. Очередь — человек восемь, не меньше. Кто-то кашлял в рукав, кто-то листал телефон. Стандартное утро вторника в районной поликлинике.
Я встала за парой. Молодая девушка прижималась к мужчине — держала его под руку, смеялась чему-то. Он что-то говорил ей тихо, почти в ухо.
Я не сразу поняла.
Потом он повернулся — немного, вполоборота. И я увидела его профиль.
Роман.
Сорок шесть лет. Серая куртка, которую я не знала. Новая стрижка. И эта девушка рядом — лет двадцати восьми, не больше. В розовом пуховике, с хвостом.
Я не двинулась с места. Просто стояла.
Три года. Три года я ждала, пока он «разберётся с собой». Три года слушала: «Я люблю тебя, просто мне нужно время». Три года верила что «время» — это не навсегда.
Он меня не видел. Или делал вид.
Очередь продвинулась. Мы стояли теперь совсем близко — метр, может меньше. Я смотрела в его затылок и думала: только бы медсестра не позвала меня по имени.
Она позвала.
— Громова Ирина Сергеевна! — голос в окошке был усталый и громкий, как всегда бывает в регистратурах. — Подойдите, талон оформить!
Я шагнула к окошку. Он стоял в полуметре.
Девушка посмотрела на меня. Потом на него.
— Ты знаешь её?
Роман появился в моей жизни три года назад — в сентябре, на корпоративе у общих знакомых.
Я тогда была год как одна. После развода — долгого, тихого, выматывающего. Дочь уже жила отдельно, работала. Я привыкала к тишине в квартире и думала, что привыкну.
Он подошёл сам. Сказал что-то смешное про закуски. Мы проговорили весь вечер.
Потом были встречи — раз в неделю, два. Потом чаще. Потом я поняла, что жду его звонков. Что прохожу мимо зеркала и думаю: он сегодня придёт, надо переодеться.
Я думала — это оно. То самое, второй раз. Позднее, но настоящее.
Роман говорил: «Я не готов к серьёзному. Я только выхожу из сложного периода.» Я кивала. Ждала. Год. Два. Три.
Подруга Надя говорила прямо:
— Ира, он тебя держит про запас.
Я злилась. Говорила — ты его не знаешь. Он сложный человек, ему нужно время.
Надя замолчала. Больше не спрашивала.
А я всё ждала. Исправно. Терпеливо. Как умею.
— Не знаю эту женщину, — сказал Роман.
Спокойно. Почти равнодушно. Так говорят о незнакомке в очереди, которая случайно толкнула локтем.
Я стояла у окошка регистратуры. Медсестра протягивала мне талон. Руки у меня не дрожали — я просто не могла их поднять.
— Как не знаешь? — девушка переспросила удивлённо. — Она же смотрит на тебя.
— Первый раз вижу, — он пожал плечом. — Наверное, перепутала с кем-то.
Медсестра за стеклом подняла глаза. Посмотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него — коротко, оценивающе. Она работала здесь, наверное, лет двадцать. Она всё поняла.
Талон лежал на краю окошка. Я взяла его.
— Ваш участковый сегодня в двести пятом кабинете, — сказала медсестра мне. Голос у неё был ровный, но она смотрела не на меня — на Романа.
Я кивнула.
Девушка в розовом пуховике всё ещё держала его под руку. Молодая. Наивная. Смотрела то на него, то на меня — с лёгкой растерянностью, ещё не понимая ничего.
Я думала: она узнает. Рано или поздно. Может, через год. Может, через три.
— Роман, — сказал кто-то сзади. — Ром, ты здесь?
Его окликнул мужчина из хвоста очереди. Роман обернулся — с облегчением, слишком очевидным. Шагнул туда.
Я стояла.
Три года.
Он не оглянулся.
Девушка пошла за ним, на ходу что-то говорила — весело, негромко. Хвост качался.
Я думала: сколько ей лет? Двадцать восемь? Может, двадцать шесть. Розовый пуховик. Смеётся.
Я в двадцать восемь тоже смеялась.
В кармане пальто лежал телефон. Я достала его — зачем, не знаю. Просто нужно было что-то сделать руками.
Номер Романа у меня был не удалён. Три года — и я так и не удалила.
Я нашла его в контактах. Посмотрела.
У него моё имя было записано как: Не брать.
Не брать.
Два слова. Я стояла в коридоре поликлиники — пластиковый стул рядом, плакат про вакцинацию на стене, запах старой краски и чужих болезней.
Не брать.
Значит, он знал. Всё это время — знал, что я буду звонить. Знал — и заранее решил не брать. Не тогда, когда захочет. Не когда «разберётся». Никогда.
Я подумала про глупое. Про то, что сегодня с утра не успела позавтракать. Что взяла с собой бутылку воды — и забыла в машине. Что надо было надеть другое пальто, это жмёт в плечах.
Голос по громкой связи объявил номер талона. Чужой.
Где-то в конце коридора Роман смеялся — негромко, но я узнала этот смех. Узнала бы из тысячи.
Три года я слышала этот смех. Три года думала — этот смех для меня.
Руки были холодными. Я сжала телефон — просто чтобы почувствовать что-то твёрдое.
Медсестра выглянула из окошка:
— Громова, вы идёте в двести пятый?
— Да, — сказала я.
Пауза.
— Нет.
Она посмотрела удивлённо.
Я убрала телефон. Взяла сумку.
— Мне нужно выйти.
Она пожала плечами. Отвернулась к следующему.
Я пошла к выходу.
Мимо Романа — он стоял в трёх метрах, разговаривал с тем мужиком. Девушка в розовом пуховике листала телефон рядом.
Он не поднял глаза.
Я прошла мимо.
Дверь поликлиники была тяжёлой — со скрипом, с пружиной. Я толкнула её.
Снаружи было холодно.
Ступеньки крыльца были обледеневшие. Я спустилась медленно, держась за перила.
Март. Серое небо. Лужи с ледяной коркой. Машины вдоль тротуара.
Я дошла до своей — серебристая «Лада», восьмой год, уже с царапиной на двери. Открыла. Села.
Бутылка с водой лежала на пассажирском сиденье. Я взяла её. Выпила несколько глотков.
Не брать.
Наверное, он записал это давно. Может, в первый год. Может, раньше — ещё когда говорил «люблю, просто мне нужно время».
Я думала: сколько женщин у него в телефоне с такой пометкой? Одна я? Или целый список?
Телефон в кармане молчал. Надя не звонила — она давно перестала спрашивать. Дочь была на работе. Вокруг не было никого, кто знал бы что я сейчас сижу в машине у поликлиники и смотрю в лобовое стекло.
Три года.
Не любовь. Не «сложный период». Просто — не брать.
Я удалила его номер.
Не со злостью. Без слёз. Просто нашла контакт, нажала «удалить» — и телефон спросил: «Вы уверены?» Я нажала «да».
Завела машину.
Поехала домой — мимо Пятёрочки, мимо школы, мимо остановки где мы однажды стояли под дождём и он держал меня за руку. Мимо всего этого.
Дома было тихо. Как всегда.
Я поставила чайник. Достала чашку.
Одну.
А вы бы ответили ему тогда, в очереди? Или молчание — это тоже ответ?
