Красный маркер скрипнул по ватману.
Соня аккуратно закрасила клетку с цифрой шестьдесят. Выдохнула. Положила маркер на стол и посмотрела на меня глазами, в которых плескалось абсолютное, ничем не замутнённое счастье. Завтра приезжал папа.
Четыре года я жила отрезками по шестьдесят дней. Два месяца он там, на северах, среди снега и железа. Месяц здесь, на диване, перед телевизором.
Все эти четыре года я была матерью-одиночкой при живом муже. Тянула быт, оплачивала квитанции, лечила Сонины отиты, вызывала сантехников, таскала пакеты из «Пятёрочки». Двенадцать утренников в саду прошли без него. Я снимала их на телефон, отправляла видео в мессенджер и получала в ответ короткое: «Молодцы».
Ловушка захлопнулась незаметно. Сначала мы копили на взнос за эту самую двушку в панельке. Потом гасили ипотеку опережающими платежами. А потом я просто привыкла быть сильной. Привыкла оправдывать его перед дочерью, перед своей матерью, перед собой. Он же добытчик. Он старается для нас.
Каждый раз я убеждала себя, что потерпеть осталось совсем немного. Что в глубине души я ценю его жертву. Хотя, если честно, мне было стыдно признаться даже себе: я завидовала его свободе. Там, на вахте, у него не было родительских чатов и пригоревшей каши.
Шестьдесят зачёркнутых квадратиков на ватмане. Соня рисовала этот календарь сама, кривыми печатными буквами выводила названия месяцев.
Но тогда, глядя на её счастливое лицо, я ещё не знала, что этот приезд станет последним.
Замок щёлкнул в половине одиннадцатого утра.
В прихожую ввалился Паша. От его куртки пахло поездом, морозной свежестью и дешёвым растворимым кофе. Он бросил тяжёлую сумку на пол, стянул шапку.
Соня вылетела из комнаты как выпущенная стрела. В руках она сжимала тот самый ватман.
— Папа! — Она повисла на его шее. — Смотри! Я все дни зачеркнула! Ни одного не пропустила! Мы сегодня пойдём в парк? Ты обещал!
Паша похлопал её по спине. Тяжело вздохнул. Аккуратно отцепил детские руки от своей шеи.
— Сонь, давай не сегодня, — голос был глухим, уставшим. — Папа сутки в поезде трясся. Спина отваливается. Мне бы в душ и поспать.
Ватман выскользнул из рук дочери. Упал на грязный коврик для обуви. Соня молча развернулась и ушла в свою комнату. Даже не заплакала. Просто ссутулилась, как маленькая старушка. Паша перешагнул через календарь, скинул ботинки и пошёл в ванную.
Утром на кухне пахло свежими сырниками. Я встала в шесть, чтобы приготовить его любимый завтрак. Привычка обслуживать добытчика работала на автопилоте.
Паша вышел на кухню бодрый, выбритый. В джинсах и чистом свитере. Он налил себе чай, взял сырник прямо руками.
— Слушай, Ань, — сказал он с набитым ртом. — Я сегодня с Максом на рыбалку с ночёвкой. Они там базу забронировали. У меня снасти в гараже, я пораньше поеду.
Я стояла у раковины. Руки в мыльной пене замерли над сковородкой.
— У Сони завтра соревнования по гимнастике, — мой голос прозвучал неестественно ровно. — Она ждала, что ты придёшь.
— Ну какие соревнования, Ань? — Паша поморщился. — Дети там по ковру прыгают, скука смертная. Сними на видео, я посмотрю.
Я вытерла руки полотенцем. Повернулась к нему. Может, я сама виновата? Я годами оберегала его отдых. Шикала на Соню, когда папа спал. Не просила вынести мусор в его законный выходной. Я сама сделала из него гостя в нашем доме. Гостя, которому рады, но который ничего не должен.
— Она рисовала календарь два месяца, Паша.
— И что? — Он бросил недоеденный сырник на тарелку. — Я на вахте пахал как проклятый! В минус сорок железо тягал. Я имею право на отдых? Или я сюда приезжаю во вторую смену впрягаться?
— А я? — слова вырвались сами. — У меня когда отдых?
— Ты дома сидишь! В тепле! — Паша повысил голос. — Деньги на карточку падают, что тебе ещё надо? Я для кого там горбачусь?
Он встал, отодвинув стул со скрежетом. Пошёл в коридор одеваться.
— Вечером завтра буду, — бросил он, натягивая куртку. Дверь хлопнула.
Тишина на кухне стала вязкой. Я посмотрела на тарелку с недоеденным сырником. И вдруг поняла, что больше не могу. Физически не могу сделать следующий вдох в этой квартире.
Холодильник гудел. За окном проехала машина с мигалкой.
Я сидела за кухонным столом. На клеёнке лежал Сонин ватман с календарём. Я подняла его с пола в прихожей. На двадцать восьмом дне остался грязный след от Пашиного ботинка.
Два месяца. Шестьдесят дней. Ради того, чтобы через сутки услышать про рыбалку.
Горло стянуло так, что больно было глотать. Я встала. Достала с верхней полки шкафа небольшую спортивную сумку. Кинула туда джинсы, пару футболок, бельё, косметичку. Руки действовали чётко, без дрожи.
Паша вернулся с рыбалки на следующий день, к обеду. Пропахший костром и пивом. Довольный.
Я встретила его в коридоре. В пальто и сапогах. Рядом стояла моя сумка.
— Ты куда собралась? — он удивлённо поднял брови, стягивая ботинок.
— В отпуск, — я протянула ему тетрадный лист.
Он машинально взял.
— Что это?
— Твоя вахта, Паша, — я смотрела прямо в его глаза. — Завтра в восемь у Сони школа. В среду в пять — стоматолог, поликлиника на Ленина. В холодильнике супа нет, сваришь. Форма для гимнастики в машинке, её надо погладить.
— Аня, ты с ума сошла? Какая школа? Я отдыхать приехал! — его лицо начало краснеть.
— Ты отработал свои два месяца. Теперь мой месяц. Деньги на карточке есть, ты же сам сказал.
Я взяла сумку.
— Если ты сейчас уйдёшь, можешь не возвращаться! — крикнул он мне в спину.
Я закрыла дверь. Тихо. Без хлопка.
Номер в гостинице «Турист» стоил три тысячи в сутки. Дешёвые обои, вид на серый проспект. Но здесь было тихо.
Три дня мой телефон разрывался. Звонил Паша, звонила свекровь, звонила моя мама, крича в трубку про «брошенного ребёнка» и «какая мать так поступит». Я не брала трубку. Писала только Соне перед сном: «Мама тебя очень любит. Скоро вернусь. Слушайся папу».
На четвёртый день звонки от мужа прекратились. А вечером пришло сообщение.
Мы сходили к стоматологу. Она плакала. Я купил ей мороженое. Завтра пойдём в парк.
Я сидела на жёсткой гостиничной кровати. Плечи, которые были напряжены четыре года, вдруг опустились. В груди смешались вина и странное, пугающее облегчение.
Правильно ли я поступила? Не знаю. Я оставила ребёнка, чтобы спасти себя. Но впервые за эти годы я перестала быть удобной декорацией для чужого отдыха.
Как вы считаете, я поступила как эгоистка, бросив дочь? Или отец должен знать, сколько весят его отгулы на самом деле?
Поделитесь в комментариях. И не забудьте подписаться на канал, чтобы не пропустить новые истории.
