— Давай без истерик, Ань. Я снял квартиру на Бауманской. Вещи заберу в выходные.
Дима бросил на стол ключи от машины. Металл звякнул о край фаянсовой салатницы. В ней оставалась недоеденная кутья. Последний гость ушёл пятнадцать минут назад. Запах воска от свечей, которые горели перед портретом его матери, ещё висел под потолком, смешиваясь с духотой тесной кухни.
Я стянула с салатницы пищевую плёнку. Руки двигались сами по себе, по привычке заворачивая края. Плёнка натянулась и с тихим треском порвалась.
— На Бауманской? — переспросила я, глядя на рваный пластик. — Там аренда шестьдесят пять тысяч за однушку.
— Семьдесят, — поправил он, открывая кран. Вода ударила по грязным вилкам. — Плюс залог. Я справился.
Пять лет. Пять лет я не покупала себе даже новые зимние сапоги, потому что упаковка впитывающих пелёнок стоила как хороший ужин в ресторане, а Галина Петровна расходовала по три штуки в день.
Я подошла к раковине и молча выдавила средство на губку. Вода была ледяной — в нашем районе с утра отключили горячую, как всегда в мае. Пальцы сводило. Дима стоял рядом, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру. Он уже снял чёрный галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Дышал глубоко, ровно. Так дышит человек, который скинул с плеч тяжелый мешок.
Я оттёрла пятно от свекольного сока на столешнице. Губка стала красной.
Он взял свой телефон, провел пальцем по экрану, проверяя уведомления. Экран осветил его лицо.
Я выбросила губку в мусорное ведро. Она упала поверх пустых коробок от корвалола.
Прошлой зимой Галина Петровна слегла окончательно. В тот вечер я возвращалась из «Магнита» с двумя пакетами. В правом — гречка, молоко, курица. В левом — влажные салфетки, специализированное питание в баночках и мазь от пролежней. Пакеты резали ладони сквозь перчатки. Снег под ногами превратился в грязную кашу, скользкую и невыносимо долгую до нашего подъезда.
У двери я выронила ключи. Пришлось ставить пакеты прямо в лужу, стягивать перчатку зубами и шарить непослушными пальцами в ледяной жиже. Когда я вошла в квартиру, Дима стоял в коридоре в домашнем костюме. Пахло жареным луком.
Он шагнул навстречу, забрал у меня мокрые пакеты.
— Ань, ну ты чего такая бледная? — Он стянул с меня куртку, повесил на крючок. — Иди поспи. Я сам эту мазь сейчас нанесу, ты совсем замоталась. Нельзя же так на износ.
Я тогда прижалась лбом к его плечу. От него пахло гелем для душа и чем-то тёплым, надёжным. Мне казалось, мы тянем эту лямку вместе. Я уволилась с должности ведущего аудитора, потому что сиделка с медицинским образованием стоила девяносто тысяч в месяц, а моя зарплата была ровно такой же. Смысла не было. За эти годы я недополучила пять миллионов четыреста тысяч рублей. Я считала это один раз, ночью, глядя в потолок, пока за стеной монотонно стонала свекровь.
Я верила, что спасаю семью. Что Дима видит, как я отдаю свою жизнь ради женщины, которая его родила. Он оплачивал коммуналку, покупал продукты. Я — мыла, переворачивала, кормила с ложечки, меняла бельё. Тысяча восемьсот двадцать пять дней.
Мы делили это горе пополам. Я так думала.
— Когда ты успел найти квартиру? — спросила я, вытирая руки полотенцем. — Мы последние две недели из больниц не вылезали.
Дима дёрнул плечом. Потянулся за чистой чашкой, но передумал.
— Месяц назад.
Я перестала вытирать руки. Полотенце повисло на пальцах.
— Месяц назад твоя мать была в реанимации. Ты говорил, что мы должны экономить каждую копейку на случай платной операции.
— Я не трогал семейный бюджет, — голос Димы стал жёстче. Он перестал изображать расслабленность. — Это мои накопления. Премии. Тебе не обязательно всё контролировать, Аня. Больше не обязательно.
Я посмотрела на его ботинки. На носах осела серая пыль с кладбища.
— Ты копил премии, пока я просила у мамы взаймы на памперсы?
Он резко выдохнул, опираясь обеими руками на столешницу.
— Да, копил! Потому что я знал, чем всё закончится! Я хотел, чтобы после всего этого ада у меня остались хоть какие-то ресурсы на жизнь. Я мужчина, мне нужно восстанавливаться. А ты… — он осекся, обвел меня взглядом от небрежного пучка на голове до стоптанных тапочек. — Ты превратила этот дом в хоспис.
Я подошла к плите. Взяла кухонное полотенце и зачем-то начала протирать совершенно чистую стеклянную крышку конфорки. Терла и терла, глядя, как на стекле остаются мутные разводы от влажной ткани.
Может, он прав? Я не красилась уже три года. Мои разговоры сводились к показателям давления и графикам приема таблеток. Я забыла, как смеяться. Забыла, как быть легкой.
— Ты спала с ней в одной комнате последние полгода, — продолжил он тише, но слова били наотмашь. — От тебя пахнет камфорой, Аня. Постоянно. Ты не жена мне больше. Ты сиделка. Я мужчиной себя забыл, когда чувствовал.
Я продолжала тереть плиту. Ткань скрипела по стеклу.
В нос ударил резкий запах. Димин парфюм с нотами кедра и табака — дорогой, незнакомый, купленный явно не в нашем супермаркете — смешивался с въевшимся в стены душком хлорки и старого, непроветренного белья.
Гудел мотор старого холодильника. За окном с лязгом проехал трамвай, заставив мелко задребезжать стекло в хлипкой деревянной раме.
Я смотрела на линолеум под ногами Димы. Четыре квадрата складывались в ромб. Один квадрат был поцарапан — там, где Галина Петровна два года назад уронила тяжёлую металлическую трость.
Острый край столешницы впивался мне в бедро. Пальцы левой руки, сжимавшие полотенце, онемели до покалывания, но разжать их не получалось.
Во рту пересохло. На языке осел противный металлический привкус, словно я пожевала фольгу от шоколадки.
Надо купить новую губку. Красная от свеклы уже не отмоется, а завтра нужно чистить раковину.
— Я просто хочу нормальную семью, — голос Димы прорвался сквозь гул холодильника. — С нормальной женщиной. Которая живёт, а не ждёт смерти.
— Нормальной? — тихо спросила я. Мой голос прозвучал надтреснуто.
— Живой. Которая не говорит целыми днями про пролежни. С которой можно пойти в бар, а не обсуждать анализы.
— Кто она?
— Юля. Из отдела логистики. И да, она понятия не имеет, как варить твой холодец, зато с ней я дышу.
Он отвёл взгляд.
Поправил воротник чистой чёрной рубашки. Рубашки, которую вчера в три часа ночи гладила я.
Он ушёл через час. Хлопнула входная дверь, лязгнул замок.
Я осталась стоять посреди кухни. В квартире стояла звенящая, непривычная тишина. Никто не стонал за стеной. Никто не просил воды. Никто не упрекал меня в том, что от меня пахнет старостью.
Я прошла в коридор. На крючке висела Димина лёгкая куртка — он ушёл в пиджаке, забыв её в спешке. Я сунула руку во внутренний карман. Пальцы нащупали плотный бумажный конверт.
Вытащила. Заглянула внутрь. Ровные пачки пятитысячных купюр. Те самые «премии». Те самые ресурсы на жизнь, скопленные, пока я унижалась перед родственниками, занимая до зарплаты на лекарства для его матери. Двести тысяч рублей.
Я достала телефон. Открыла банковское приложение. Счёт приюта для животных, куда я переводила по сто рублей с каждой редкой подработки, был у меня в избранном. Я пополнила свою карту через банкомат в соседнем магазине ровно на двести тысяч. А потом перевела всю сумму туда. До копейки. Квитанцию отправила Диме в мессенджер без подписи.
Вернулась на кухню. Стянула с безымянного пальца золотое кольцо. Оно соскользнуло легко — за эти годы я сильно похудела.
Пустой блистер от обезболивающего так и лежит на кухонном столе. В одной из прозрачных ячеек тускло блестит золотой ободок. Я протираю стол каждый вечер, но эту пластинку не трогаю.
Пять лет отданы чужой боли. Больше мне не нужно никого спасать.
