— Мама, ты же понимаешь, что это временно, — сказал Костя, пока я перекладывала свои вещи с полки на полку в том, что он назвал «отдельной комнатой».
Восемнадцать лет я прожила в этой квартире. Восемнадцать. Сначала с мужем, потом одна, потом с Костей, когда он вернулся из армии без денег и без плана. Я кормила его борщом, гладила рубашки, не спрашивала про долги. А теперь стояла в кладовке два на полтора метра и смотрела на крючок для швабры, который никуда не делся.
Оксана приехала в пятницу с двумя чемоданами и маленькой собакой, которая сразу описала угол в прихожей.
— Нина Павловна, мы вас стеснять не будем, — сказала она, и улыбка у неё была совершенно искренняя. Такая улыбка бывает у людей, которые не понимают, что делают что-то не то.
Я убрала тарелки после ужина. Легла. Не спала до трёх.
Квартира была моя — в том смысле, что я в ней жила с восемьдесят девятого года. Но приватизировали её на троих: на меня, на мужа и на Костю, которому тогда было семь лет. Когда Миша умер, его доля перешла к сыну. Я это подписала, не читая. Нотариус был молодой, торопился, я плакала.
Получилось две трети — Кости, одна треть — моя.
Костя не напоминал мне об этом никогда. Он вообще не говорил про квартиру — просто однажды сел напротив и сказал, что Оксана беременна и им нужна своя жизнь. Я спросила: «А я?» Он сказал: «Ты же не чужая. Будешь рядом. Кладовку переделаем — там можно сделать нормально».
Там нельзя было сделать нормально. Там не было окна.
Ремонт длился три дня. Костя поставил раскладушку, повесил лампочку на проводе, купил в Пятёрочке маленький электрический обогреватель. — Вот, мам. Уютно же? — сказал он и посмотрел на меня с такой надеждой, что я кивнула.
Оксана зашла следом, огляделась.
— Мы шторку повесим, если хотите. У меня есть красивая, с цветочками.
Я сказала: не надо. Шторка на входе в кладовку — это уже совсем.
Ночью было слышно всё. Как Костя смеётся. Как Оксана говорит по телефону. Как скрипит кровать. Я лежала и думала: может, я сама виновата? Не сделала отдельный вход, не поговорила с юристом, когда ещё было время. Не объяснила Косте, что квартира — это не просто метры. Всё ждала, что он сам поймёт.
Он не понял.
Через неделю сломался обогреватель.
Костя сказал, что купит новый. Через три дня я купила сама — за девятьсот рублей, в том же Пятёрочке. Поставила на полку рядом со старыми банками с вареньем, которые не влезли в его новый холодильник. Варенье я делала сама, каждое лето, на даче у сестры. Крыжовниковое, смородиновое. Костя в детстве мог съесть полбанки ложкой, прямо так.
Банки стояли. Он не брал.
Однажды вечером, в начале апреля, Оксана постучала. Без Кости. Зашла, села на край раскладушки — я не предлагала, она сама — и сказала:
— Нина Павловна, я понимаю, что это неудобно. Правда. Но Косте нужно объяснять всё медленно. Если вы поговорите с ним спокойно — он услышит.
Я смотрела на её живот. Пятый месяц уже.
— Он что, не слышит?
— Он боится вас расстроить. Поэтому молчит и надеется, что само.
Это была странная фраза. Я её потом долго вспоминала. Мой сын боится меня расстроить — и поэтому держит меня в кладовке. Логика, в которой я не нашла ни одной точки опоры.
— Оксана, я вас не виню, — сказала я. — Вы молодая. Вам нужна жизнь.
Она посмотрела на меня так, будто я ей что-то простила. Я ничего не прощала. Я просто констатировала.
Она ушла. Я сидела и смотрела на банки с вареньем.
Запись в МФЦ была на среду. Я взяла талон ещё в марте.
Специалистка — молодая девушка с гелевыми ногтями — объяснила мне про выдел доли в натуре, про оценку, про суд.
— Это долго, — сказала она. — И недёшево. Вы уверены?
Я сидела напротив неё и думала не про суд. Думала про то, как Костя в одиннадцать лет заболел ангиной и я три ночи не спала, меняла компрессы. Думала, как он в девятом классе получил двойку по физике и рыдал на кухне, а я сидела рядом и говорила: ничего, разберёмся. Думала, сколько раз переводила ему деньги «до зарплаты» — уже когда он был взрослый.
Двадцать три раза. Я считала.
— Уверена, — сказала я.
Девушка начала печатать.
Пахло казённой бумагой и чьим-то кофе из термоса. Ногти стучали по клавишам ритмично, почти как метроном. В приёмной кто-то громко говорил по телефону — не слова, только интонация, настойчивая, обиженная. Холодильник в углу щёлкнул и загудел. Где-то наверху — телевизор, смех из рекламы, приглушённый.
Я смотрела на свои руки. Суставы на правой уже третий год болят — артроз. Этими руками я лепила пельмени на Новый год, клеила обои в той комнате, где теперь стоит Оксанин комод. Заклеивала трещину над окном — сама, не звала никого. Трещина в той комнате так и осталась, я видела её на той неделе, когда заходила за таблетками. Костя не замазал.
Привкус холодного чая из термоса — я выпила ещё в очереди — всё ещё стоял во рту. Горький, с привкусом пакетика.
Я думала: если бы Миша был жив. Потом оборвала эту мысль — как обрывают нитку, резко, не жалея.
— Подпись здесь, — сказала девушка, развернув экран.
Я подписала.
— Что теперь?
— Ждёте уведомления. Примерно месяц.
Письмо пришло на бумаге — конверт с казённой печатью, в ящике, среди рекламных листовок от доставки пиццы.
Я взяла его и поднялась к себе.
Прочитала. Положила на полку рядом с крыжовниковым вареньем. Банка 2024 года, крышка с ржавым ободком — я всё собиралась выбросить, но не выбрасывала.
Костя постучал вечером.
— Мам, ты не обижаешься?
Я посмотрела на него. На виске у него появилась первая седина — я заметила только сейчас, при лампочке на проводе.
— Нет, Костя. Иди.
Он ушёл.
Я три раза за тот вечер тянулась его окликнуть. Три раза не окликала.
Потом взяла банку с вареньем и поставила её поближе к краю полки. Не выбросила. Просто переставила.
Семь лет я ждала, что он вырастет в кого-то другого. На восьмой — поняла, что выросла в кого-то другого я.
