Виктор открыл дверь. В квартиру тут же пополз запах подвала, немытого тела и застарелого перегара.
На коврике топталась женщина.
С её разорванного пуховика капала грязная вода. Черные лужицы быстро растекались по дорогому керамограниту.
— Разуваться? — хрипло спросила она.
— Нет. Проходите так, — бросил Виктор.
Он сам не понимал, зачем привез её к себе. Двадцать минут назад он спустился на подземную парковку своего офиса. Возле теплой трубы лежала она. Охранники уже достали дубинки, чтобы вышвырнуть бомжиху на мороз. Виктор их остановил. Просто посадил эту грязь в кожаный салон своего джипа и повез домой.
— Прямо по коридору ванная, — Виктор указал рукой. — Там полотенца. Халат возьмите на крючке.
Женщина недоверчиво зыркнула.
— А ты не маньяк?
— Был бы маньяком, оставил бы вас охране, — сухо ответил он. — Мойтесь. Я подогрею еду.
Ванная зашумела водой. Виктор прошел на кухню. Включил чайник. Достал из холодильника контейнер с говядиной и рисом. Поставил в микроволновку. Внутри было пусто. Никакого сочувствия. Только странное, липкое любопытство.
Через полчаса вода стихла. Женщина появилась на кухне.
Мокрые седые волосы висели сосульками. Серый мужской халат Виктора висел на ней мешком. Она оказалась совсем мелкой. Худой и сгорбленной. От нее пахло дорогим мужским гелем для душа. И всё равно угадывался стойкий душок улицы.
— Садитесь.
Женщина рухнула на стул. Схватила ложку. Она не ела. Она заглатывала еду. Куски мяса исчезали в беззубом рту. Жир стекал по подбородку. Виктор молча сидел напротив.
— Хлеба нет? — чавкнула она.
Виктор придвинул к ней нарезку батона.
— Сто грамм бы, — она сглотнула. — За знакомство.
— Я не пью. И в доме нет алкоголя.
Она поджала губы.
— У богатых свои причуды. Я-то думала, согреешь по-человечески.
Виктор смотрел на её грязные ногти.
— Как вас зовут?
— Нина.
— Как вы оказались на трубах, Нина?
Она отодвинула пустую тарелку. Рыгнула.
— Жизнь — дрянь, вот как. Родственнички постарались.
Виктор молчал. Ждал.
— Сестра у меня. Тварь конченая, — Нина скривила губы. — Квартиру мы материнскую делили. Двушка на проспекте. Центр города. Она в том году за четыре миллиона ушла.
— И сестра вас выгнала?
— Ага. Сказала, я пью много. А кто не пьет? Она адвокатам двести тысяч отвалила. Бумаги какие-то подсунула. И всё. Иди, Нинка, на улицу.
Виктор смотрел на её бегающие глаза. Нина явно врала. Вернее, не договаривала.
— Дети есть? — спросил Виктор. — Они почему не помогли?
Нина дернулась. Взгляд стал злым.
— Нету детей. Бог миловал от спиногрызов.
— Совсем нет?
Она почесала шею. Халат сполз с плеча.
— Был один. По молодости дурости.
Виктор почувствовал, как мышцы спины окаменели.
— Умер?
— Сдала, — легко ответила Нина. Она потянулась за вторым куском хлеба. — А что ты так смотришь? Жрать нечего было. Девяносто второй год. Мне двадцать лет. Кому мы нужны?
Виктор сложил руки в замок.
— Кому сдали?
— Государству, — она откусила хлеб. — Куда еще.
— Отец где был?
— Да пес его знает, — фыркнула Нина. — Какой-то залетный. Дело не в отце. У меня тогда хахаль нарисовался. С квартирой. Игорьком звали.
Нина жевала и говорила. Ей явно хотелось выговориться в теплом месте.
— Игорек деньги имел. В ларьках торговал. Только он мне сразу условие поставил. С прицепом не возьму. Говорит, не нужен мне чужой ублюдок. Либо я, либо детдом.
— И вы выбрали Игорька?
— А ты бы что выбрал? — зыркнула она. — Гнить в общаге на пятнадцати квадратах? У него трешка была. Я три года как сыр в масле каталась. Шубу норковую купил.
Виктор чуть подался вперед.
— В какой детдом отдали?
Нина нахмурилась.
— Чего пристал? В четвертый. На Строителей. Там еще забор кирпичный такой был. Красный.
— И сколько мальчику было?
Она закатила глаза.
— Восемь месяцев. Мелкий совсем. Орал постоянно. Я его в одеяло замотала и на крыльце оставила. Зима была. Нашла время, когда охрана курить выходила. Положила и ушла.
Виктор смотрел прямо на нее.
— А не замерз бы?
— Там бабка уборщица выходила. Нашла быстро. Я из-за угла смотрела. Забрали внутрь.
Виктор опустил глаза на стол.
Детдом номер четыре. Улица Строителей. Девяносто второй год.
Одеяло, по словам директрисы, было синим. В красную клетку.
— Одеяло синее было? — тихо спросил Виктор.
— Синее, — кивнула Нина. — С клетками. Из общаги стянула. А тебе-то что?
В кухне повисла тишина. Слышно было только гудение холодильника.
Нина сидела, расслабленно откинувшись на спинку стула. Ей было тепло. Она явно рассчитывала остаться тут до весны. Богатый дурачок. Накормил, помыл. Можно будет пожаловаться на спину, выпросить денег на лекарства.
— Родинка, — сказал Виктор.
— Чего? — не поняла Нина.
— У ребенка. Были особые приметы?
— Да. На левом плече пятно такое. Коричневое. Прямо под ключицей. Медсестра еще говорила, что сойдет. Не сошло, наверное.
Виктор медленно поднялся.
Он подошел к окну. За стеклом падал мокрый ноябрьский снег. Машины ползли по слякоти.
Его звали Виктор Андреевич. Ему было тридцать два года. Он владел сетью автосалонов в городе.
На его левом плече было крупное коричневое пятно.
— Слушай, хозяин, — протянула Нина. — У тебя диванчик есть какой? Я в уголке лягу. Мешать не буду. Утром уйду.
Виктор повернулся к ней.
— Встаньте.
Она моргнула.
— Куда встать?
— Поднимайтесь со стула, Нина.
Голос Виктора лязгнул металлом. Нина медленно поднялась. Халат сполз еще сильнее.
— Снимайте халат.
Нина вцепилась в полы серой махровой ткани.
— Эй, ты чего удумал? Я старая женщина!
— Снимайте. Мой. Халат.
Виктор шагнул к ней. Нина попятилась.
Он схватил её пуховик, лежавший в коридоре. Мокрый, воняющий мочой и плесенью. Он кинул его на кухонный стол. Рядом швырнул её драные штаны. Грязные свитера.
— Одевайтесь.
Нина уставилась на мокрую кучу.
— Куда одеваться? Ночь на дворе! Я же замерзну в мокром!
— Меня это не касается, — Виктор смотрел на нее без ярости. Лишь как на препятствие.
— Ты же сам меня привел! Сам накормил!
Виктор шагнул ближе.
— Одевайся. У тебя две минуты. Или выкину в подъезд голышом.
Она дрожащими руками стянула халат. Голое, сморщенное тело мелькнуло в свете ламп. Она торопливо натянула сырые штаны. Влезла в вонючие свитера. Пуховик облепил её ледяным панцирем.
— Изверг, — прошипела она. — Богатей проклятый. Чтоб ты сдох в своих хоромах.
Она шмыгнула носом. Схватила свою грязную сумку.
— Хоть пятьсот рублей дай. На метро.
— Ни копейки, — отрезал Виктор.
Он открыл входную дверь. Холодный воздух из подъезда ударил в лицо.
— Пошла вон.
— Тварь, — плюнула Нина на коврик.
Она вышла в подъезд.
Виктор захлопнул дверь. Щелкнул замком. Два оборота.
Он вернулся на кухню. Поднял с пола мокрый серый халат и сунул его в мусорный пакет. Завязал узлом. Потом открыл кран и начал тщательно смывать остатки жира с тарелки. Вода шумела ровно и спокойно.
Он мог бы сказать ей, кто он. Мог бы кинуть пачку купюр. Мог бы посмотреть на её шок и слезы.
Но мёртвым вещи не нужны. А для него она умерла ровно тридцать два года назад на крыльце с красным забором.
На улице крепчал мороз.
А вы бы оставили в своем доме мать, которая променяла вас на теплую чужую кровать?
