Шторы блэкаут не спасали. Светлая полоска пробивалась с улицы, резала глаза.
Я лежала на спине и смотрела в потолок. В голове гудело. Тело казалось чужим, тяжёлым, налитым свинцом. Обычное состояние после смены в приёмном покое.
На часах было три часа дня. Четверг.
Я попыталась сесть. Суставы хрустнули. Во рту пересохло. Нужно было вставать, варить макароны, идти в садик за Матвеем.
И тут я вспомнила.
Праздник Осени. Он начался в десять утра. Матвей учил стихотворение про жёлтые листья две недели. Я обещала прийти. Я клялась, что в этот раз поменяюсь сменами с Петровой.
Но Петрова заболела, старшая медсестра поставила меня перед фактом, и я отпахала четырнадцать часов на ногах. Четырнадцать ночных смен в месяц. Ради двойного тарифа. Ради ипотеки, которую я тянула одна.
Я закрыла лицо руками. Слёз не было. Была только тупая, тягучая усталость. Восемь утренников за всё время садика. Я пропустила их все.
Запиликал домофон.
Резкий звук ударил по нервам. Я накинула халат, шаркая тапочками, вышла в коридор. Нажала кнопку.
— Открой, — раздался из динамика голос Вадима.
Мой бывший муж. Человек, которого я вычеркнула из жизни три года назад, когда узнала о его служебном романе.
Я щёлкнула замком.
Через минуту Вадим стоял на пороге моей тесной прихожей в старой брежневке. В хорошем пальто, от которого пахло дорогим парфюмом и салоном автомобиля. Я стояла перед ним в выцветшем халате, с немытой головой, пропахшая хлоркой и дешёвым кофе из автомата.
В руках он держал белый лист бумаги формата А4.
— Привет, — сказал Вадим. Без издёвки. Просто констатировал факт моего существования.
— Что тебе нужно? — голос сел после сна. — У тебя день с Матвеем в субботу. По расписанию.
— Я был в садике, — он протянул мне лист. — Только что оттуда. Воспитательница отдала.
Я не взяла бумагу. Просто смотрела на его руки. Ухоженные. С обручальным кольцом на правом пальце — он женился на той самой Алине год назад.
— У них было задание после праздника, — продолжил Вадим, глядя мне прямо в глаза. — Нарисовать маму. Там все рисовали. Знаешь, такие женщины в платьях, с цветами. У кого-то мама с шариком.
Он шагнул ближе и положил лист на тумбочку для обуви, прямо поверх квитанций за коммуналку.
— Посмотри, Аня.
Я опустила взгляд.
Детские каракули восковыми мелками. Серый прямоугольник. Под ним — палочки ног. И чёрный круг с закрытыми глазами на подушке.
Внизу печатными, кривыми буквами, которые Матвей только-только научился выводить, было написано: «МОЯ МАМА».
Я смотрела на этот серый прямоугольник.
— Это кровать, — тихо сказал Вадим. — Он нарисовал тебя спящей. Потому что он видит тебя только такой.
— Пошёл вон, — процедила я.
Я хотела схватить этот лист и скомкать его. Но пальцы не слушались.
— Аня, прекрати этот цирк, — Вадим не уходил. Он прислонился плечом к косяку. — Ты убиваешься. Ты выглядишь так, будто тебя выжали под прессом. Ради чего?
— Ради того, чтобы у моего сына была крыша над головой! — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за это. — Ради того, чтобы платить ипотеку, которую мы брали вместе, а выплачиваю я одна!
— Я предлагал закрыть половину.
— Мне не нужны твои подачки! И деньги твоей новой шлю…
— Жены, — жёстко перебил Вадим. — Она моя жена. И я предлагал не подачки, а алименты, которые положены по закону. Плюс помощь сверху. Ты сама гордо отказалась в суде. Сказала, что справишься сама.
Три года я отказывалась от его денег. Три года я переводила ему копейки за его долю в квартире, выкупая её по сантиметру. Я брала ночные, праздничные, выходные.
Я хотела доказать. Ему. Себе. Моей матери, которая говорила: «Кому ты нужна с прицепом».
Я хотела быть героиней. Святой матерью-одиночкой, которая вытянула ребёнка вопреки всему.
— Ты делаешь это не для Матвея, — Вадим ударил в самую больную точку. — Ты делаешь это для себя. Чтобы иметь право меня ненавидеть. Чтобы Матвей вырос и сказал: «Моя мама жизнь на меня положила, а отец — козёл».
Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
Он был прав?
Я гнала эту мысль каждую ночь, когда сидела на посту в отделении, глядя в мерцающий монитор. Мне было удобно быть жертвой. Жертве не нужно строить новую жизнь. Жертве достаточно просто страдать — и все вокруг должны её жалеть.
— Он стоял там один, — голос Вадима стал тише. Это было хуже крика. — Все дети побежали к мамам после стихов. А он стоял посреди зала. Я подошёл к нему. Он даже не заплакал, Аня. Он просто сказал: «Мама опять лечит людей».
Вадим отстранился от косяка.
— Я заберу его сегодня из сада. Куплю ему нормальный ужин. А ты… выспись.
Дверь за ним закрылась.
Я пошла на кухню. Лист бумаги забрала с собой.
Положила его на стол. Села на табуретку.
Холодильник гудел. Из крана капала вода. Мир не остановился.
Я смотрела на рисунок. Синий восковой мелок размазался по краям серого прямоугольника. Это было одеяло. Моё старое флисовое одеяло.
Я провела пальцем по бумаге. На коже остался синий, жирный след.
В носу стоял запах дешёвого растворимого кофе. Я пила его литрами. Каждый день. Три года.
Я вдруг увидела свою жизнь со стороны. Квартира, заваленная неглаженым бельём. Пустой холодильник, где сохнет половинка луковицы. Моё серое лицо в зеркале. И шестилетний мальчик, который ходит на цыпочках по собственной квартире, потому что «мама спит после смены».
Я хотела дать ему всё. А в итоге забрала у него маму.
Я достала телефон. Нашла контакт, записанный просто как «Вадим».
Нажала вызов.
Гудки шли долго. Наконец он взял трубку.
— Да? — в голосе слышалось напряжение.
— Забирай его из сада, — сказала я. Голос был ровным. Чужим. — И забирай на все выходные.
Повисла пауза.
— Аня? — осторожно спросил он.
— В пятницу вечером приедешь за вещами. Я соберу ему сумку на три дня. Пусть спит у вас. С тобой и твоей Алиной.
— Ты серьёзно?
— Да. И ещё. — Я сглотнула тяжёлый ком в горле. — Присылай деньги. Половину платежа по ипотеке. Как предлагал.
— Хорошо. Я переведу сегодня же.
Я сбросила вызов.
В пятницу вечером Вадим приехал вовремя.
Я выставила в коридор спортивную сумку. Положила туда пижаму, сменное бельё, любимого плюшевого медведя, без которого Матвей не засыпал.
Матвей стоял в куртке и смотрел на меня огромными глазами. Он не понимал, почему мама сама отдаёт его туда, куда раньше отпускала со скандалом.
— Веди себя хорошо, — я присела на корточки и поправила ему шапку. — Папа сводит тебя в парк.
— А ты, мам? — спросил он тихо.
— А я высплюсь, малыш. Честно.
Они ушли. Щёлкнул замок.
Квартира погрузилась в звенящую тишину. Впервые за три года я осталась одна в пустых стенах. И мне не нужно было бежать на смену. Я написала заявление на отказ от половины ночных дежурств ещё утром.
Я зашла в комнату. Рисунок Матвея висел на холодильнике, придавленный магнитом из Анапы.
Я предала свою гордость. Я отдала своего ребёнка в дом к женщине, которую ненавидела. Я признала своё поражение перед бывшим мужем.
Но когда я легла на кровать и закрыла глаза, я поняла одну вещь.
Впервые за три года я не завела будильник.
Правильно ли я поступила, отдав сына мачехе ради собственного сна? Или мне стоило и дальше нести свой крест, но не подпускать к ребёнку чужую женщину?
Поделитесь своим мнением в комментариях. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории.
