Палата пахла хлоргексидином и старыми яблоками.
Я сидела на жестком пластиковом стуле и перебирала струны. Гитара тихо отзывалась. На кровати лежал седой мужчина. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, но когда я начала петь старый романс, морщины на его лбу разгладились.
Он заснул с чуть заметной улыбкой.
Я осторожно положила гитару в чехол. Вышла в коридор. Закрыла за собой дверь, прислонилась спиной к прохладной стене и сползла вниз, прямо на линолеум.
Слезы текли сами. Горячие, злые. Я закрыла лицо руками, чтобы никто из медсестер не услышал всхлипываний. Три раза в неделю я сбегала туда, где люди готовились к смерти, чтобы почувствовать себя живой. Я пела им, чтобы скрыть свой собственный, не прекращающийся внутренний плач.
Телефон в кармане завибрировал.
Семь пропущенных от Вадима.
Я вытерла лицо рукавом водолазки. Поднялась. Нужно было возвращаться домой. Но тогда я еще не знала, что моего дома больше не существует.
───⊰✫⊱───
В прихожей пахло жареным мясом — я готовила его вчера вечером, на два дня вперед.
Вадим стоял посреди гостиной с рулеткой. Он был в хорошем настроении. Рубашка расстегнута на две пуговицы, рукава закатаны. Он методично отмерял расстояние от окна до дивана, что-то записывая в блокнот.
— А, пришла, — бросил он, не поднимая головы. — Слушай, кресло придется выкинуть. Оно сюда не встанет.
Я молча повесила пальто. Пальцы почему-то заледенели.
— Какое кресло? — спросила я, проходя в комнату.
— Твое, с торшером, — Вадим щелкнул фиксатором рулетки. — Маму завтра выписывают. Она переезжает к нам. Врач сказал, нужна функциональная кровать. Я уже все рассчитал, она как раз поместится у окна.
Он говорил об этом так, словно речь шла о покупке нового телевизора. Никаких обсуждений. Никаких вопросов.
Его мать, Тамара Васильевна, перенесла инсульт две недели назад. Все это время Вадим ездил к ней в больницу, возвращался мрачный, требовал тишины и ужина. Я понимала его состояние. Но переезд?
— Вадим, — голос сел. — Мы же говорили про сиделку. Или реабилитационный центр. Я работаю с девяти до шести. Кто будет с ней днем?
Он посмотрел на меня с искренним удивлением.
— Как кто? Ты.
───⊰✫⊱───
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Точнее, узнавала слишком хорошо.
— Я не могу уволиться, — медленно произнесла я. — Мы на мою зарплату покупаем продукты. Твоя уходит на ипотеку.
— А тебе не надо увольняться, — Вадим сел на подлокотник дивана, сложив руки на груди. — Перейдешь на полставки. Или возьмешь удаленку. В конце концов, ты же таскаешься в свой хоспис. Значит, опыт с лежачими у тебя есть. Памперсы менять умеешь. Вот и применишь свои навыки для семьи, а не для чужих стариков.
Внутри что-то надломилось.
Пятнадцать лет я старалась быть удобной. Готовила то, что любит он. Отказалась от мечты о сцене, потому что «певички нормально не зарабатывают, найди нормальную работу». Я стала логистом. Я стала тенью. Я убедила себя, что этот брак — надежный причал, а то, что мне в нем душно — это мои личные капризы.
Я терпела, потому что боялась признаться себе: годы потрачены впустую. Боялась статуса «разведенки в сорок пять». Это была моя добровольная тюрьма. Но сейчас он решил превратить ее в карцер.
Но, может, я сама виновата? Я ведь всегда кивала. Всегда соглашалась. Когда он продал мою машину, чтобы добавить на свою. Когда его мать приезжала и перекладывала мои вещи в шкафах. Я молчала — и он привык, что у меня нет права голоса.
— Кровать стоит сто двадцать тысяч, — продолжал Вадим. — Плюс матрас, плюс лекарства. Я снял деньги с твоего накопительного счета. Четыреста двадцать тысяч.
Воздух в комнате закончился.
— Ты что сделал?
— Снял деньги, — он нахмурился. — А в чем проблема? Мы семья. У нас общие деньги.
— Это были деньги на мою гитару. И на запись в студии. Ты знал это.
— Аня, ты в своем уме? — Вадим повысил голос, встав с дивана. — Какая студия? Тебе сорок пять лет! У меня мать лежит, а ты о своих побренкушках думаешь? Ты поешь для чужих, а за родной матерью убрать брезгуешь?
Он искренне не понимал. Для него моя жизнь, мои желания были просто блажью, которую можно выключить щелчком пальцев, когда понадобился бесплатный персонал.
— Я не буду за ней ухаживать, — сказала я. Очень тихо. Это было хуже крика.
Вадим усмехнулся.
— Будешь. Куда ты денешься.
───⊰✫⊱───
В дверь позвонили.
Вадим пошел открывать. Я осталась стоять посреди гостиной.
В коридоре послышались грузные шаги, мат грузчиков.
— Сюда несите, в большую комнату! — командовал муж.
Двое мужчин в грязных комбинезонах внесли тяжелые металлические детали медицинской кровати.
Один из них зацепил уголком рамы наш дубовый паркет. Раздался противный, царапающий звук.
Я смотрела на эту глубокую светлую борозду на темном дереве.
В комнате запахло машинным маслом и картоном.
Грузчики бросили детали на ковер. Металл звякнул. Звук был похож на захлопнувшуюся решетку.
Я вдруг очень четко, до тошноты, увидела свое будущее. Как я прихожу с работы. Как выношу судно за женщиной, которая пятнадцать лет называла меня «бесприданницей». Как Вадим смотрит телевизор, пока я переворачиваю ее, чтобы не было пролежней. Как моя гитара покрывается пылью в шкафу.
И так десять лет. Пока я сама не лягу на такую же кровать.
Мои руки перестали дрожать. Спина выпрямилась.
— Ребята, — сказала я грузчикам. — Остановитесь.
Они замерли с гаечными ключами в руках. Вадим обернулся.
— Ты чего лезешь? — одернул он меня. — Парни, собирайте.
— Я ухожу, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.
— Ага, в магазин сходи. Купи пеленок одноразовых.
— Я ухожу от тебя, Вадим.
Я развернулась и пошла в спальню. Достала с антресолей большой чемодан. Бросила на кровать.
Вадим вошел следом через минуту. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты сейчас серьезно? — он стиснул зубы. — Ты бросаешь меня в такой момент? Когда у меня мать при смерти? Ты конченая эгоистка, Аня!
— Деньги, которые ты снял, — я кидала в чемодан свитера, не складывая. — Считай моей оплатой за ипотеку. Я на квартиру не претендую. Подавись.
— Ты никуда не пойдешь! — он схватил меня за руку.
Я посмотрела на его пальцы, сжимающие мое запястье. Потом перевела взгляд на его лицо.
— Отпусти.
Он отпустил. Наверное, что-то было в моем взгляде такое, чего он не видел за все пятнадцать лет.
───⊰✫⊱───
Прошел месяц.
Я снимаю крошечную студию на окраине. Спать приходится на жестком раскладном диване, от которого по утрам ноет поясница.
Вадим звонил мне первые две недели. Сначала орал в трубку, называл предательницей. Рассказывал, как ему тяжело мыть мать, как от него отвернулись родственники, узнав, что он не справляется. Потом начал давить на жалость, просил вернуться «хотя бы на выходные, помочь».
Я заблокировала его номер.
Вчера я снова была в хосписе. Пела для женщины в третьей палате. Она держала меня за руку своими сухими, прохладными пальцами и просила прийти в пятницу. Я пообещала.
Я иду к метро под моросящим дождем. В наушниках играет старый блюз. У меня нет накоплений, нет своей квартиры, а впереди — пугающая неизвестность в сорок пять лет.
Но я дышу. Впервые за годы моя грудная клетка разворачивается полностью.
Правильно ли я поступила, оставив мужа один на один с его бедой? Не знаю. Многие общие знакомые перестали со мной здороваться. Но я знаю одно: ухаживать за теми, кого любишь — это подвиг. А быть бесплатной прислугой из чувства вины — это медленное самоубийство.
А вы как считаете — должна ли была жена смириться и выполнить свой долг перед семьей, или она имела право выбрать себя?
