— Ты мне теперь никто, — сказала Марина и нажала отбой.
Я держала телефон ещё секунд тридцать. Потом положила на стол рядом с кружкой чая, который не допила с утра. Три года. Тысяча дней, примерно. Я не считала точно, но сейчас почему-то захотелось.
Артёмке было восемь месяцев, когда Марина вышла из декрета. Пришла ко мне на кухню, поставила на стол распечатанный оффер — руководитель отдела в московском представительстве, шестьдесят пять тысяч плюс бонусы — и спросила: — Нина Сергеевна, вы могли бы взять Артёмку на время?
Не на время. На три года.
Я не жаловалась. Витя, мой сын, работал по сменам, я на пенсии, квартира у меня двухкомнатная на Выхино, хрущёвка, четвёртый этаж. Мест хватало. Артёмка с понедельника по пятницу у меня, в выходные — с родителями. Иногда Марина забирала его раньше, иногда позже. Один раз оставила до следующего утра — что-то срочное на работе. Я не спросила что.
Кружку я в итоге убрала в мойку. Стояла у окна и смотрела, как во дворе мужик выгуливает собаку. Маленькую, рыжую. Собака тянула поводок к кусту, мужик стоял и смотрел в телефон.
Артёмке сейчас три года и восемь месяцев. Марина забрала его в начале марта. Через две недели объявила Вите, что подаёт на развод.
Развод шёл два месяца. Я старалась не звонить Марине сама — всё через Витю. Он говорил: нормально, разберёмся, пусть побудет с ней, потом договоримся про встречи.
Один раз я всё же набрала её — в конце апреля. Артёмка тогда болел, я узнала от Вити. Хотела спросить, что купить, могу ли приехать.
Марина взяла трубку. Голос ровный, без злобы: — Нина Сергеевна, мы сейчас справляемся. Не нужно.
— Я просто хотела привезти малиновое варенье. Он любит с чаем.
Пауза. Потом: — Спасибо. Не нужно.
Я не поехала. Сварила новую банку варенья, поставила в шкаф. Она стоит там до сих пор.
Марина не была плохой невесткой. Это важно сказать честно. Не грубила, не ссорилась. Приезжала забирать Артёмку, всегда говорила спасибо, иногда привозила что-то с собой — пирог из Пятёрочки, пакет с яблоками. Один раз, когда Артёмка переболел бронхитом у меня на руках и я две ночи почти не спала, она сказала: — Вы очень помогли. Я понимаю, как это было тяжело.
Сказала и правда по-человечески. Не как вежливость.
Я думала потом: может, мы могли стать ближе. Не подруги, не мать и дочь — но что-то. Не получилось.
Позвонил Витя в середине мая. Сказал: Марина оформила единоличную опеку, это пока временно, судебное будет осенью, но она сейчас говорит, что не хочет контактов с его стороной семьи.
— Вообще никаких?
— Так говорит.
Я сидела на табуретке у холодильника. По привычке открыла его, посмотрела внутрь, закрыла. Ничего там не искала.
— Витя, она имеет на это право? Юридически?
— Адвокат говорит, что до суда — формально да. Потом будет раздел встреч. Но это осенью.
Осенью. Артёмке тогда исполнится четыре. Он уже спрашивал про меня — Витя сказал. Где баба Нина? Витя не знал что ответить. Сказал: скоро увидишь.
Я не знаю правда ли это.
Внутри что-то подсказывало: может, я чего-то не понимаю. Может, Марина не просто так. Может, Витя что-то натворил, а я в середине, и злость на него выплёскивается и на меня. Может, я сама делала что-то, что она воспринимала иначе чем я думала. Дарила Артёмке вещи не посоветовавшись. Один раз покормила не тем, что она просила. Мелочи — но мелочи копятся.
Я перебирала это несколько дней. Потом перестала.
Марина позвонила сама. Я не ждала.
Голос спокойный. Деловой почти. — Нина Сергеевна, я хочу чтобы вы понимали: я не против вас лично. Но пока идёт развод, мне нужно чтобы Артём был только в моём окружении. Так будет лучше для него.
В кухне капал кран. Давно надо было вызвать сантехника. Кап. Кап.
— Лучше для него — это без меня?
— Без лишних переходов и встреч пока ситуация не стабилизируется.
Лишних.
— Марина, он знает меня с восьми месяцев. Я три года—
— Я знаю. Я это ценю. Но сейчас так.
Я смотрела на стол. На нём лежала пуговица — маленькая, синяя, от Артёмкиной куртки. Он оторвал её ещё в феврале, я собиралась пришить и убрала «на потом». Так и не отдала.
На холодильнике — магнит с паровозиком, который Артёмка сам выбирал в «Магните» за соседним кварталом. Тыкал пальцем в стойку минут пять, пока не остановился на паровозике. Я смеялась.
Я сказала: — Марина, он же будет спрашивать.
— Витя объяснит.
— Витя и сам его видит раз в две недели.
Пауза. Короткая. Потом: — Нина Сергеевна, я не обязана с вами это обсуждать.
Кап. Кап. Холодильник загудел и замолчал.
— Нет, — сказала я. — Не обязана.
И тут она добавила — тихо, почти без интонации: — Ты мне теперь никто. И нажала отбой.
Я стояла посреди кухни. Подняла пуговицу. Сжала в кулаке. Такая маленькая и твёрдая.
Три года. Восемь месяцев первого слова, первых шагов, первой температуры под сорок, когда я не спала и звонила в скорую в три ночи. Первая каша, которую он всё-таки съел. Горшок. Ботинки на липучках, которые он учился застёгивать сам и злился что не выходит.
Никто.
За окном что-то грохнуло — наверное, в подъезде. Я не пошла смотреть. Просто стояла.
Витя нашёл адвоката. Адвокат объяснил: как бабушка по отцу я имею право обратиться в суд с требованием об установлении порядка общения с ребёнком. Это отдельное заявление, отдельное производство. Суд учитывает, что ребёнок рос рядом со мной, что была сложившаяся связь. Это важно.
Я взяла бланк заявления домой. Читала три вечера.
На четвёртый — поехала в МФЦ.
Очередь небольшая, будний день. Сидела, ждала, слушала как за стойкой слева девушка объясняла пожилой женщине про электронную подпись. Пожилая женщина кивала и, кажется, ничего не понимала.
Когда подошла моя очередь, сотрудница взяла документы, посмотрела, спросила: — Это на установление общения с внуком?
— Да.
Она ничего не сказала. Поставила штамп.
Я вышла на улицу. Май, тепло, у входа курили двое мужиков. Достала телефон, написала Вите: Подала. Ждём суда.
Он ответил через минуту: Мам, спасибо.
Я убрала телефон в сумку. Пошла к остановке.
Паровозик на холодильнике смотрит на меня каждое утро. Синяя пуговица лежит в ящике со старыми нитками — я так и не выбросила. Может, пришью когда вернётся куртка. Может, куртка уже мала.
Три года я не думала о том, что это может закончиться вот так. Наверное, зря.
