Три года прошло. А я до сих пор не могу выбросить старый поводок.
Он лежит в ящике прикроватной тумбочки — рядом с его школьным проездным и запиской, которую я нашла уже потом. Синий поводок, потрёпанный, со сломанной пряжкой. Дима чинил её изолентой — дважды, наверное. Я не знала.
Я вообще многого не знала.
Дима приносил пса три раза. Первый раз — в феврале, в мороз. Рыжий дворняга, худой, в репьях. Дима держал его обеими руками, прижимал к груди — как маленький, хотя ему уже было четырнадцать. Смотрел на меня снизу вверх. Ждал.
Я сказала: нет.
Второй раз — в марте. Пёс уже знал дорогу. Сидел у нашего подъезда и ждал Диму после школы. Дима снова принёс его — уже в сумке, спрятал под курткой, думал, не замечу. Я заметила.
Я снова сказала: нет.
Третий раз — в апреле. Дима не прятал. Просто вошёл, поставил пса на пол прихожей и молча смотрел на меня.
— Мам, он умрёт на улице.
— Дима, мы живём в двушке. Куда собака?
— Я буду убирать. Сам.
— Я сказала нет.
Он взял пса и ушёл. Не хлопнул дверью. Просто закрыл тихо.
Я тогда подумала: правильно. Нельзя потакать каждой прихоти. Я же объяснила — спокойно, без скандала. Хороший разговор. Взрослый.
Теперь я думаю о той тихо закрытой двери каждый день.
Дима был тихим ребёнком. Не в смысле послушным — в смысле молчаливым.
Мы жили вдвоём с восьми лет после развода. Я работала экономистом в строительной конторе на Нагатинской — два автобуса, или сорок минут пешком, если пробки. Приходила в семь, иногда в восемь. Дима сам разогревал, сам делал уроки. Я гордилась: самостоятельный.
Сейчас я понимаю, что путала самостоятельность с одиночеством.
Разговаривали мы в основном за ужином. Я спрашивала про школу — он отвечал «нормально». Про друзей — «нормально». Про оценки — «нормально». Я выдыхала: живёт, учится, здоров. Чего ещё.
О собаке он говорил по-другому.
Когда приносил пса в первый раз — я ещё не заметила это. Но потом вспомнила: он говорил предложениями. Не «нормально» — а «мам, он три дня сидит у школы, его кто-то выкинул, он не агрессивный, просто испуганный». Предложениями. С интонацией.
Я не обратила внимания. Мне казалось, это просто подростковая блажь — «хочу собаку». У всех бывает.
Это было в мае. Я стояла у окна на кухне и разговаривала по телефону с соседкой Татьяной — она с третьего этажа, мы иногда болтали вечерами.
— Дима твой опять с этой собакой возился у подъезда, — сказала Татьяна. — Кормил чем-то.
— Да знаю, — я вздохнула. — Никак не отстанет от этой идеи.
— Ну, детям надо. Может, возьмёшь?
— Татьян, ну что за блажь. — Я отошла от окна, облокотилась на подоконник. — Тащить в дом всякую заразу. Блохи, глисты, шерсть везде. Я ему объяснила уже: пока живёшь у меня — никаких собак. Вырастет, будет своя квартира — пусть хоть зоопарк разводит.
Татьяна засмеялась. Мы ещё поговорили о чём-то — о ремонте в соседнем подъезде, о ценах на картошку на рынке.
Я положила трубку и вышла в коридор.
Дима стоял у двери. В куртке, с рюкзаком — только пришёл. Сколько он там стоял — не знаю. Смотрел на меня.
— Дима, ты поел?
— Да.
Он прошёл мимо меня в свою комнату. Закрыл дверь.
Я вернулась на кухню. Достала кастрюлю, поставила суп греться. Думала: ну и ладно. Подуется и пройдёт. Они все так в этом возрасте.
Потом мы поужинали. Молча, в основном. Я спросила про контрольную по математике.
— Написал.
— На сколько?
— Нормально.
Больше я не спрашивала.
После ужина он помыл за собой тарелку — всегда мыл, приучила — и ушёл к себе. Я слышала, как он что-то тихо говорит за дверью. Подумала: в телефоне с кем-то. Потом забыла.
Потом, уже после, я узнала от Татьяны: Дима каждый вечер выходил во двор. Кормил пса. Разговаривал с ним — долго, почти час иногда. Сидел на лавочке у детской площадки, пёс клал голову ему на колени.
— Я думала, ты знаешь, — сказала Татьяна. Она плакала тогда. — Думала, ты разрешила.
Я не знала.
Я не разрешала.
И я не выходила во двор по вечерам — зачем, устала, дела.
Дима погиб в июне. Сбили на переходе — он возвращался домой из магазина. Попросила его купить хлеб. Обычный вечер, обычная просьба.
Это я уже не буду описывать подробно. Не могу.
Пёс пришёл к нашему подъезду на следующий день.
Я не сразу поняла — просто шла с работы, автоматически, не помню как вообще добралась. И увидела: рыжий дворняга сидит у двери подъезда. Ждёт.
Он поднял голову, когда я подошла.
Запах — сырой асфальт после дождя, мокрая собачья шерсть. Почему-то именно этот запах я помню до сих пор острее всего. Резкий, живой.
Пёс не убегал. Смотрел на меня — внимательно, спокойно. Как будто знал.
У меня не было мыслей. В голове было тихо — такая странная, ватная тишина, которая бывает, когда горе ещё не помещается внутри. Я смотрела на пса, и думала почему-то вот о чём: надо постирать Димину куртку. Она висит в прихожей. Надо постирать.
Пёс тихо скульнул. Один раз.
Я опустилась на корточки прямо на мокром крыльце — в пальто, с сумкой. Села и коснулась его головы. Он не дёрнулся.
И тут я поняла — вот так, сразу, без слов — что этот пёс знал о моём сыне больше, чем я.
— Как тебя звали? — спросила я вслух. Глупо. Я не знала его имени. Может, Дима дал ему имя. Наверное, дал. Я не знала.
Пёс лизнул мою руку.
Я заплакала. Первый раз за трое суток.
Долго сидела так — на мокром крыльце, в пальто. Соседи выходили, здоровались тихо, обходили. Никто не сказал: уйди.
Потом я встала, открыла дверь подъезда.
И пёс вошёл первым.
Я назвала его Рыжий. Наверное, Дима придумал что-то лучше. Не узнаю теперь.
Через неделю я нашла записку. Она лежала в кармане Диминой куртки — той, которую я так и не постирала. Листок в клетку, вырванный из тетради. Крупным почерком, как он всегда писал:
«Его зовут Барон. Он хороший. Он просто не умеет объяснить.»
Три строки. Без даты.
Я не знаю, кому он это писал. Мне — или себе. Может, хотел положить на стол и не решился.
Теперь Барон спит у меня в ногах. Каждую ночь. Тяжёлый, тёплый — двадцать килограммов рыжей шерсти. Я не прогоняю.
Иногда думаю: вот он лежит, и Дима что-то ему рассказывал. Про школу. Про меня, наверное. Про то, что мама не разрешает. Барон выслушивал.
Я думала, что берегу Диму от лишних забот — собака, уход, ветеринар. Я думала, что делаю правильно.
Он просил меня только один раз по-настоящему. Один. Смотрел снизу вверх, держал пса обеими руками.
Я сказала нет.
Больше он не просил.
Была ли я виновата в том, что мы стали чужими? Или это просто возраст, и всё равно бы случилось?
