Валентина плакала красиво.
Не некрасиво, как плачут старухи — с трясущимся подбородком и соплями. А тихо, по-киношному: глаза влажные, платочек в руке, губы поджаты от достоинства.
Мы грузили её вещи в машину — постельное бельё в клетку, коробку с лекарствами, икону в деревянном окладе. Валентина стояла у окна своей двушки на Щёлковской и смотрела на нас. Потом достала платок.
— Господи, — сказала она тихо. — Какие же вы хорошие люди.
Я тогда почувствовала что-то тёплое в груди. Гордость, наверное. Или что-то похожее на неё.
Мне было сорок три года. Я работала бухгалтером, вела два участка, по вечерам готовила ужин и раз в неделю возила Валентину в поликлинику. Это казалось нормальным. Так устроена жизнь — родители стареют, нужна помощь.
Муж, Виктор, смотрел на маму и молчал. Он умел молчать так, что казалось — согласен. Потом я поняла: он просто не знал что сказать.
У Валентины была ещё дочь — Вера. Жила в Мытищах, работала в торговом центре администратором. Приезжала раз в полгода. Привозила конфеты «Мишка косолапый» и говорила: — Мамочка, ты у нас держишься, молодец. — Потом уезжала.
Мы держались вместо неё.
Семь лет. Я не считала тогда. Потом пересчитала — семь лет.
Первый год был ещё ничего.
Валентина ходила сама, готовила себе чай, смотрела сериалы на кухне. Я забегала к ней после работы — проверить давление, занести продукты. Она рассказывала про соседей, про то как раньше жили, про Витеньку в детстве. Я слушала. Мне это даже нравилось — у меня своей мамы не было, умерла рано.
На третий год Валентина упала в ванной.
Перелом шейки бедра. Операция по ОМС — ждали очередь два месяца. Потом реабилитация. Потом стало ясно: ходить она будет, но плохо. Коляска, ходунки, потом снова ходунки, потом снова коляска.
Я взяла отпуск. Потом ещё один. Потом договорилась на удалённую работу — частично, два дня в неделю в офисе.
Ночи стали другими.
Валентина звала по ночам — то пить, то повернуться на другой бок, то просто так, от страха темноты. Я вставала. Шла через коридор. Поправляла подушку. Возвращалась. Снова вставала.
Виктор спал.
Я не упрекала. Он работал, приносил деньги, по выходным возил тёщу в больницу — это тоже было. Просто ночи были мои.
Вера позвонила где-то на пятый год. Сказала: — Танечка, ты такая молодец, я даже не знаю как тебя благодарить. — И прислала на карту три тысячи рублей. Один раз. Больше не присылала.
Я смотрела на перевод и думала странное: интересно, она считает, что мы квиты?
На шестой год Валентина перестала вставать совсем.
Это случилось тихо — не вдруг, не после какого-то события. Просто однажды утром она сказала: — Не буду сегодня. — И не встала. И на следующий день не встала. И потом.
Начались памперсы.
Я не буду описывать это подробно. Скажу только: есть вещи, после которых человек смотрит на себя иначе. Не плохо и не хорошо — просто иначе. Ты делаешь то, что нужно делать, и продолжаешь жить дальше.
Вера приехала в декабре. Привезла мандарины и бутылку кагора — для мамы, сказала.
— Как она? — спросила Вера, стоя в дверях комнаты.
— Слабеет, — сказала я.
— Ну, лишь бы не мучилась, — сказала Вера. И пошла на кухню пить чай.
Я стояла в дверях комнаты Валентины и смотрела на неё. Она спала. Дышала тяжело, с паузами. Я привыкла считать эти паузы — сначала пугалась, потом перестала.
Где-то в марте Валентина попросила меня поехать с ней. Сказала — надо оформить какие-то пенсионные бумаги, перерасчёт, она не разберётся сама. Я взяла отгул. Мы поехали на такси.
Я сидела в коридоре нотариальной конторы на Щербаковской, листала телефон, ждала.
Вышли минут через сорок. Валентина была спокойная, даже довольная. Сказала: — Всё, оформили. — Я не спросила что именно. Зачем спрашивать про пенсионные бумаги.
Это было три года назад. Я тогда ещё не знала.
Валентина умерла в феврале. Тихо, во сне. Я была рядом — как обычно.
После похорон Виктор сказал, что надо ехать к нотариусу — открывать наследственное дело. Я собрала документы. Мы поехали.
Нотариус — молодая женщина в очках — смотрела на бумаги дольше, чем нужно.
— Татьяна Михайловна, — сказала она наконец. — Квартира на Щёлковской была переоформлена по договору дарения три года назад. На Веру Александровну Кузнецову.
Я не сразу поняла.
— Какого дарения?
— Договор дарения от марта две тысячи двадцать третьего. Нотариально заверенный. Валентина Ивановна лично присутствовала.
Март двадцать третьего. Пенсионные бумаги. Отгул.
Виктор сидел рядом и молчал. Потом тихо спросил: — Мама знала?
Нотариус посмотрела на него. Ничего не сказала.
Я смотрела на свои руки. Руки лежали на коленях. Обычные руки — немного огрубевшие, с коротко стриженными ногтями. Удобно, когда ухаживаешь за лежачим человеком, длинные ногти не годятся.
Я подумала почему-то об этом. О ногтях.
Потом подумала: семь лет. Семь лет я вставала ночью. Семь лет меняла памперсы. Семь лет возила в больницы, сидела в очередях, разговаривала с врачами, покупала лекарства за свои деньги — потому что по льготе не всё давали, а ждать было долго.
Семь лет. И она поехала к нотариусу пока я сидела в коридоре с телефоном.
Может, я сама виновата. Может, не надо было рассчитывать. Может, это называется — делать добро не ради награды. Я пробовала так думать. Не получалось.
Поминки были у нас дома.
Я готовила три дня. Кутья, холодец, пироги с капустой — Валентина любила пироги. Я помнила что любила. Помнила много чего.
Народу пришло человек двадцать — соседи с Щёлковской, дальние родственники, подруги Валентины из её прежней жизни. Вера приехала с мужем. Поставила в прихожей большой пакет с продуктами — колбаса, сыр, печенье в жестяной банке.
Я носила тарелки. Это было удобно — когда несёшь тарелки, не надо ни с кем разговаривать.
На кухне пахло луком и тмином. Форточка была приоткрыта. Холодный февральский воздух.
Кто-то из гостей говорил тост. Я не слушала. Смотрела на скатерть — белую, в мелкий цветочек, мы купили её ещё когда переезжали.
Потом поднялась Вера.
Она была в чёрном платье, с брошью на груди. Подняла рюмку. Подождала пока утихнут разговоры.
— Я хочу сказать, — начала она, — что мама прожила правильную жизнь. Она всегда знала кому доверять. Кто настоящий, а кто так.
Она сделала паузу. Посмотрела в мою сторону.
— Мама всегда знала, кому доверять, — повторила Вера. — Это редкость сейчас.
Кто-то кивнул. Кто-то сказал «да, да».
Я стояла у стола с двумя тарелками в руках. Холодец на одной. Пироги на другой. Пироги с капустой — Валентина любила пироги.
Руки держали тарелки. Тарелки были тяжёлые.
В окно было видно двор — серый, февральский. Дерево без листьев. Машина соседа, которую он никак не мог починить уже второй год.
Я подумала: надо поставить тарелки.
Поставила.
Виктор смотрел на Веру и молчал. Он умел молчать — я уже говорила.
Вера пила. Гости пили. Кто-то начал рассказывать про Валентину — как она в молодости пела, как была красивой, как любила танцевать.
Я взяла пальто с вешалки в коридоре. Тихо. Никто не смотрел.
Вышла. Закрыла дверь.
На лестнице было холодно. Пахло подъездом — сыростью, чужой едой, старым деревом перил.
Я постояла. Потом пошла вниз.
Виктор позвонил через два часа.
— Ты где?
— Дома, — сказала я. Я была в нашей спальне. Сидела на кровати и смотрела в стену.
— Ты ушла.
— Да.
Он помолчал. Потом сказал: — Я поговорю с Верой. Может, она согласится…
— Не надо, — сказала я.
— Тань…
— Не надо, — повторила я. — Не звони пока.
Я положила трубку. Телефон убрала в ящик тумбочки. Легла поверх покрывала, не раздеваясь.
За окном было темно. Где-то внизу ехала машина.
Я лежала и думала: семь лет — это сколько ночей? Примерно две тысячи пятьсот. Может, больше, я не считала точно. Каждую ночь я слышала как она зовёт. Каждую ночь вставала.
А она поехала к нотариусу. Пока я сидела в коридоре с телефоном.
Не знаю, думала ли она обо мне в тот момент. Может, думала. Может, думала: Таня хорошая, она поймёт. А может, не думала ничего — просто сделала что решила сделать.
Я так и не поняла: она меня любила или нет. Семь лет — и я не поняла.
Утром я встала. Умылась. Сварила кофе.
Позвонила на работу — узнать когда можно выйти на полную ставку. Сказали: хоть с понедельника.
Больше я Вере не звонила. Виктор что-то пытался — я не спрашивала. Это было его решать.
Семь лет. И теперь — ничего. Совсем.
