— Мама, только давай без нотаций, — сказал Антон, забирая у меня из рук тяжелый пакет из «ВкусВилла».
Я разулась. В коридоре пахло кошачьим лотком, который не меняли дня три, и дорогим парфюмом. На зеркале засохли капли лака для волос. Семь лет они были женаты. Семь лет я каждую субботу приезжала сюда с контейнерами. Борщ, домашние котлеты, сырники на утро воскресенья.
Алина сидела в гостиной на диване, поджав под себя ноги. Перед ней светился экран ноутбука. Она лениво подняла голову и кивнула мне, даже не сняв беспроводные наушники.
Антон унес пакет на кухню. Я пошла следом, по привычке собирая по пути раскиданные носки. Положила их на стиральную машину в ванной. В раковине громоздилась гора посуды. На столе стояли три пустые картонные коробки от пиццы.
— Алина устала за неделю? — спросила я, доставая из пакета свои стеклянные контейнеры и пытаясь найти для них место в забитом грязными тарелками холодильнике.
Антон вздохнул, облокотившись о подоконник.
— Мам, ну у нее сложный проект. Она ищет себя в дизайне. Ей нужно вдохновение, а не этот быт.
Она искала себя ровно семь лет. До свадьбы работала администратором в салоне, потом уволилась. Я тогда промолчала. Дала им восемьсот пятьдесят тысяч на первоначальный взнос — сняла со вклада всё, что копила после смерти мужа. Думала, молодым надо помочь стартовать.
Антон тогда обнял меня так крепко, что хрустнула спина.
— Мам, ты святая. Я тебе всё верну, клянусь. Как только премию закрою.
Премии уходили на новые айфоны для Алины, на её курсы по астрологии, флористике, а теперь вот — веб-дизайну. Я ни разу не попросила деньги назад. Более того, видя, как сын крутится на двух работах, чтобы закрывать ипотеку и хотелки жены, я начала незаметно переводить ему на карту по двадцать тысяч каждый месяц. Писала в комментарии: «На бензин и продукты». Он брал.
Я протерла стол влажной губкой. В тот день я просто вымыла посуду и ушла.
В среду я поехала в поликлинику, выписывать рецепт на таблетки от давления. Освободилась раньше. Поликлиника находилась в двух кварталах от дома Антона. Я вспомнила, что в субботу оставила у них свою складную зонт-трость, а по прогнозу обещали ливень. У меня был свой ключ. Антон сам дал его три года назад, когда они уезжали в отпуск, чтобы я поливала цветы. Цветы давно засохли, а ключ остался в моей сумке.
Я поднялась на седьмой этаж. Дважды позвонила в звонок — тишина. Открыла дверь своим ключом.
В квартире было тихо. Обуви Антона не было, зато белые кроссовки Алины валялись посреди коридора. Я прошла на кухню за зонтом. На столе лежал планшет сына — он часто забывал его дома. Экран загорелся от пришедшего уведомления. Я не собиралась читать, но текст выскочил поверх обоев крупным шрифтом.
Писала Алина.
Твоя мать опять перевела двадцатку. Я заказала клининг на завтра, а то дышать нечем.
Я замерла. В горле пересохло. Протянула руку и смахнула уведомление. Экран не был заблокирован, открылся их чат с сыном.
Антон: Отлично. Главное, контейнеры её вымой и сложи, а то опять будет вздыхать и страдать на кухне.
Алина: Бесит её гиперопека. Зачем она вообще таскается? Я чувствую себя инвалидом.
Антон: Зай, потерпи. Двадцать тысяч не лишние, и еду покупать не надо на выходные. Пусть чувствует себя нужной, у нее же кроме меня никого нет. Делай вид, что благодарна.
Я села на табуретку. Металлическая ножка противно скрипнула по плитке.
Может, я правда навязывалась? Я ведь и правда чувствовала себя спокойнее, зная, что Антон ест нормальный суп, а не перебивается фастфудом. Я оправдывала неряшливость невестки, убеждала себя, что молодежь сейчас другая. Что главное — мир в их семье. А они просто покупали мое отсутствие за мои же деньги. Точнее, продавали мне иллюзию, что я помогаю.
Подоконник был в пыли. Я провела по нему пальцем. Собрала серую крошку, скатала её в шарик. Бросила в мусорное ведро под раковиной.
В коридоре щелкнул замок.
Антон вошел на кухню, на ходу стягивая галстук. Увидел меня, нахмурился.
— Мам? Ты чего здесь? Случилось что?
Я сидела ровно, положив руки на колени. Воздух в кухне вдруг стал тяжелым, душным. В углу мерно гудел холодильник — тот самый, который я подарила им на новоселье. Пахло диффузором с ароматом ванили и жженого сахара. За окном прогромыхал трамвай. Холодный металл планшета касался моей правой руки на столе. В голове почему-то крутилась дурацкая мысль: забыла купить хлеб по акции в «Пятёрочке».
— Пришла за зонтом, — сказала я ровным голосом. Указала взглядом на планшет. — И клининг вам не нужен, Антон. Я здесь убиралась не хуже наемных девочек.
Сын посмотрел на экран, потом на меня. Его лицо пошло красными пятнами от шеи к скулам.
— Ты читала мои сообщения? — Он резко шагнул к столу и сгреб планшет. — Какого черта, мама?
— Экран загорелся, — я не стала оправдываться.
Он шумно выдохнул, потер переносицу. Ни стыда, ни извинений в его позе не было. Только раздражение человека, которого отвлекли от важных дел.
— Мам, ну ты сама посуди. Ты приезжаешь каждые выходные. Начинаешь наводить свои порядки. Алина нервничает. Это наш дом.
— А деньги? — тихо спросила я. — Те двадцать тысяч тоже нервируют Алину? Или они помогают ей терпеть мое присутствие?
— Не передергивай! — голос Антона сорвался. — Мы молодая семья. Нам сложно. Ты сама предлагала помощь! Если тебя что-то не устраивает — не помогай.
Он смотрел на меня сверху вниз. Тридцать четыре года. Высокий, широкоплечий, в дорогой рубашке. Мой сын.
— А я-то думала, что еду к своему ребенку, — сказала я, вставая. — А оказалось, оплачиваю подписку на входной билет.
— Мама, не лезь в нашу семью, — отчеканил он. — Мы сами разберемся, как нам жить.
Хлопнула входная дверь — это вернулась Алина. Я прошла мимо нее в коридоре. Она даже не поздоровалась, только удивленно приподняла нарисованные брови.
На улице начался мелкий, колючий дождь. Зонт я так и оставила лежать на их кухонном столе.
По дороге к метро я зашла в банковское приложение. Нашла шаблон «Сыну на карту (автоплатеж)». Нажала «Удалить». Система спросила, уверена ли я. Я подтвердила. Затем зашла в настройки счета и отключила все лимиты по вкладу — завтра пойду покупать путевку в санаторий, о которой мечтала три года, но жалела денег.
Я подошла к мусорной урне возле остановки. Достала из сумки связку ключей. Отцепила один — с черным пластиковым ободком, от их квартиры. Бросила в урну. Он звякнул о пустое дно.
Семь лет — это огромная цифра, если перевести её в потраченные нервы и купленные продукты.
Дома я вытащила из холодильника два стеклянных контейнера с остатками вчерашнего борща. Разогрела одну порцию, вторую просто поставила на стол. Я ела медленно, в тишине. Больше никаких субботних контейнеров.
