Сижу я как-то у себя в медпункте. За окном первый колючий снежок пошёл, ветер гоняет по пустырей дороге стылую пыль. В кабинете пахнет сухой аптечной ромашкой и валидолом, печка гудит ровно, отдавая жар кирпичным бокам. Сижу, журнал заполняю. На душе спокойно, только ходики на стене отмеряют деревенское время. И вот вспоминается мне история одна, от которой до сих пор на душе осадок, хоть и лет прошло немало.
Знаете, милые мои, как оно в деревне бывает? Дети в одной семье растут, от одних родителей, а судьбы им отмеряют по-разному. У Нины, соседки моей через три дома, два сына было. Старший, Пашка — свет в окошке. И младший, Сергей — тягловая лошадь.
И вот, по весне, привёл Сергей в материнский дом жену, Анюту. Девчонка городская, худенькая, но хваткая до работы. Дом у Нины давно ремонта просил: крыша просела, венцы нижние подгнили. Пашка к тому времени в районе ошивался, всё лёгкие деньги искал, а больше по бутылке специализировался с одутловатым лицом и мутным взглядом. А Сергей молча взял отпуск на заводе, Аня свои накопления девичьи сняла, и взялись они дом поднимать.
Всё лето со двора Нины стук молотка доносился. Пахло свежей сосновой стружкой на всю улицу. Сергей со своими широкими сутулыми плечами целыми днями то на крыше, то под полом. Аня рядом в старом ситцевом халатике крутится.
Смотрю я как-то раз через плетень: Аня на корточках сидит, кисточкой водит. Купили они краску небесно-голубую, дорогую. И выкрасила Анюта новое деревянное крыльцо так, что оно на всю улицу светилось. Пальцы у девчонки все в ссадинах от работы, в краске перемазаны, а она рукавом лоб от пота вытрет, посмотрит на дело рук своих, и светится вся.
Нина тогда по двору ходила гоголем. Губы свои тонкие подожмёт, руки на груди сложит и кивает, мол, так и надо. Мол, долг сыновний отдают.
Но осенью, когда дом стал как картинка с журнала, вернулся Пашка. Вернулся налегке, в старой куртке, с перегаром. Нина вокруг него заквохтала, в баню воды наносила, пирогов напекла. А Сергей с Аней как-то незаметно в пристройку перебрались, чтобы старшему брату комнату уступить.
Да только недолго они в этой пристройке прожили.
Как сейчас помню: первый снег лёг плотно, морозцем прихватило. Вызвала меня Нина — давление у неё, видите ли, скакануло. Беру я свою старую сумку с тонометром, иду. Подхожу к их двору и встаю как вкопанная.
За калиткой, прямо на припорошенной снегом земле, стоят три большие клетчатые сумки да чемодан. Сергей стоит, шапку в руках мнёт, плечи ещё больше ссутулились. Желваки на скулах ходят, а сам молчит.
А на новом, голубом крылечке Нина стоит. И губы тонкие плотно-плотно сжаты. Пашки не видно — отсыпался, видать, в тепле.
Аня куртку свою тонкую застегнула до самого подбородка. Подошла к крыльцу, пальцами, на которых ещё следы той синей краски въелись, за перила взялась.
— Так значит, мама Нина, — говорит Аня. Голос тихий, ровный, только пар изо рта вырывается. — Значит, дарственную на Павла оформили. А нас на зиму глядя на улицу.
— Мой дом, кому хочу, тому и отписываю, — отрезала Нина, не глядя невестке в глаза. — Пашеньке нужнее, он болеет часто. А вы молодые, сильные. Сами заработаете.
И вот, милые мои, ни крика не было, ни ругани. Аня только кивнула. Спустилась с выкрашенного ею крыльца, подошла к мужу. Взяла сумку потяжелее.
— Пошли, Серёжа, — сказала она.
Сергей молча закинул чемодан на плечо, взял оставшиеся баулы. Они пошли по белому скрипучему снегу к остановке автобуса, даже не оглянувшись. А Нина суетливо спустилась к калитке и повесила на неё новый, тяжёлый навесной замок. Прямо при мне повесила. Щёлкнула дужкой и ушла в дом.
Я тогда развернулась и обратно в медпункт пошла. Какое уж там давление мерить, когда в человеке совести не осталось.
Прошло пять лет. Много воды утекло.
Сергей с Аней тогда в районе квартиру сняли. Вкалывали оба на двух работах. Помогли им добрые люди, взяли участок в соседнем селе, поставили сруб. Долго строились, тяжело, но своё. Сергей там плечи расправил, хозяином стал.
А дом Нины… Ох, дорогие мои. Пашка-то пить не бросил. Сначала он баню на дрова разобрал и продал соседям. Потом забор покосился. Нина слегла быстро, ноги отказали. Ушла она тихо, в прошлом году, никто из соседей и не заметил как. Пашка дом продать пытался, да кому он нужен без ухода.
Проходила я на днях мимо их двора. Калитка висит на одной петле, старый навесной замок заржавел и болтается без дела. А то самое деревянное крыльцо, которое Анюта своими руками выпиливала да красила, провалилось посередине. Краска небесно-голубая облупилась, посерела от дождей, и сквозь неё гнилое дерево проглядывает.
Смотрю я на это разрушенное крыльцо и думаю. Ведь руками дом построить можно, можно крышу перекрыть и доски покрасить. Да только на чужом горбу и на родительской несправедливости крепкого очага не сложишь. Гниёт всё, что без любви забрано.
А вы как считаете, дорогие мои? Можно ли считать себя вправе отбирать чужой труд, оправдывая это материнской любовью к слабому ребёнку?
