Речь была красивой.
Инна говорила про папу минут пять. Про то, какой он был добрый. Про то, как учил её кататься на велосипеде. Про то, что настоящие отцы не уходят из сердца — они просто переселяются туда навсегда.
Я стоял у стены с пластиковым стаканом в руке. Смотрел на неё.
Рядом плакала тётя Зоя. Соседка Клавдия Петровна прикладывала платок к глазам. Кто-то тихо шмыгнул носом в углу.
Инна говорила хорошо. Лучше, чем я. У меня бы так не вышло.
Я бы сказал что-то вроде: «Папа болел пять лет. Я возил его каждый месяц. В конце он не всегда понимал, кто я. Но когда понимал — улыбался.» Это была бы правда. Но это некрасиво звучит на похоронах.
Инна умела говорить красиво. Я — нет.
Пока она говорила, я думал о разном. О том, как в марте двадцать первого мне позвонил участковый врач и сказал: «Ваш отец Николай Иванович. Госпитализирован.» Я тогда был на работе. Бросил всё, поехал.
О том, как в сентябре того же года, в три ночи, отец позвонил мне и плакал — не понимал, где находится, хотя был дома. Я приехал. Сидел до утра.
О том, как Инна звонила на Новый год. Поздравляла. Спрашивала: «Ну как там папа?»
«Нормально», — говорил я.
Потому что что ещё говорить.
Пять лет. За пять лет она приехала трижды. На день рождения отца — один раз. На операцию — один раз. И вот сейчас.
Речь закончилась. Все зааплодировали — тихо, как аплодируют на поминках. Инна вернулась на своё место. Поймала мой взгляд и чуть улыбнулась — так улыбаются, когда сделали что-то хорошее.
Я кивнул.
Первый раз я повёз отца в больницу в феврале двадцать первого.
Была пятница. Я только вернулся с объекта — мы тогда сдавали торговый центр на Северной, я пропадал там с восьми утра до девяти вечера. Зашёл домой, поставил чайник. Телефон завибрировал.
Врач из районной поликлиники. Голос спокойный, привычный к таким звонкам.
— Ваш отец Николай Иванович. Давление двести сорок на сто двадцать. Мы вызвали скорую, он отказывается ехать. Вы можете подъехать?
Я подъехал. Отец сидел на диване в старом свитере и смотрел в телевизор. Вид у него был такой, будто ничего не случилось.
— Чего приехал, — сказал он. — Всё нормально.
Нормально — это двести сорок на сто двадцать. Нормально — это скорая в прихожей и фельдшер с тонометром.
Я поехал с ним в больницу. Отец всю дорогу молчал. Потом сказал:
— Ты Инне не звони. Незачем беспокоить.
Я позвонил Инне на следующий день. Она спросила: серьёзно? Я сказал: пока не ясно. Она сказала: «Держи меня в курсе.»
Держи в курсе. Пять лет я держал её в курсе.
Пять лет — это много. Потом начинаешь считать.
Шестьдесят две поездки в больницу. Я знаю точно — я записывал в телефоне, сначала для врачей, потом по привычке. Шестьдесят два раза я садился в машину и вёз отца: на анализы, на капельницы, на плановые осмотры, на срочные. Иногда — в три ночи.
Инна приехала три раза.
Первый раз — на шестидесятипятилетие отца, в июле двадцать второго. Привезла торт из Москвы, хороший, с марципаном. Отец радовался. Я приготовил шашлык. Было хорошо. Инна пробыла два дня и уехала.
Второй раз — на операцию, в ноябре двадцать третьего. Прилетела накануне. Сидела в коридоре больницы рядом со мной часа четыре. Потом сказала: «Стас, я должна завтра быть в Москве, у детей школа». Я сказал: езжай.
Третий раз — вот сейчас.
Я не упрекал её за это. Вернее — упрекал, но молчал. У неё была своя жизнь. Двое детей, муж, работа, Москва. Отец жил здесь, у нас, в Краснодаре. Три тысячи километров — это не за угол съездить.
Я понимал всё это. И всё равно молчал, когда надо было говорить.
Может, надо было позвонить и сказать прямо: Инна, мне тяжело. Одному тяжело. Приезжай хотя бы на месяц. Может, она бы приехала.
Но я не звонил. Я звонил раз в неделю, говорил «нормально», и вешал трубку.
Почему? Не знаю. Наверное, не хотел выглядеть тем, кто жалуется. Мы в семье так не умели. Отец не умел. Я не умею. Инна умеет говорить красиво — на похоронах это выяснилось.
Борщ на поминках был хороший. Клавдия Петровна варила.
Я стоял у окна с тарелкой и слышал, как за спиной Инна разговаривает с соседкой.
— Папа нас очень любил, — говорила Инна тихо и серьёзно. — Мы с братом всегда были рядом. Всегда. Это главное.
Я не обернулся.
Стоял и смотрел в окно. Двор. Тополя. Лавочка, на которой отец сидел каждое лето до двадцать третьего года. Потом уже не мог.
— Он знал, что не одинок, — продолжала Инна. — Это важно — знать, что ты не одинок.
Соседка что-то ответила вполголоса. Инна сказала: «Да, да, конечно».
Я поставил тарелку на подоконник. Борщ остыл. Я его так и не съел.
Знаете, что странно? Я не злился. Ожидал, что буду злиться, — но не злился. Было что-то другое. Тихое. Как будто долго тащил тяжёлый ящик, дотащил, поставил — и теперь просто стоишь и смотришь на него.
Может, она верила в то, что говорила. Может, в её голове это было правдой — три приезда за пять лет это тоже «быть рядом». Люди умеют рассказывать себе истории о себе. Я сам умею.
Только мои истории — про шестьдесят две поездки. А её — про марципановый торт и красивую речь.
Обе правда. Просто разная.
Поминки заканчивались.
Народу было человек двадцать — соседи, двоюродная тётка из Ростова, пара отцовских приятелей по гаражу. Все немолодые. Все говорили правильные слова.
Инна подошла ко мне у окна.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально, — сказал я.
Она помолчала. Взяла с подоконника мою тарелку, поставила на стол.
— Стас, я понимаю, что ты нёс всё это один, — сказала она негромко. — Я понимаю. Прости.
Я посмотрел на неё.
Она говорила это искренне. Именно это было труднее всего.
Легче было бы, если бы она не понимала. Если бы делала вид, что всё нормально, что три приезда за пять лет это достаточно. Тогда бы я мог злиться — понятно на что и понятно почему.
Но она стояла передо мной и говорила «прости» — и глаза у неё были мокрые, и это тоже было настоящим.
За окном кто-то из соседского двора завёл машину. Громко, с надрывом — старая, видно. Затарахтела и стихла.
Я думал: что ответить?
Можно было сказать: «Ничего, Инна. Всё нормально.» Я так говорил пять лет. Ещё раз получилось бы.
Можно было сказать: «Не нормально. Мне было тяжело. Я ждал, что ты приедешь. Не позвонил, но ждал.» Это была бы правда.
Можно было сказать всё — про три ночи без сна, про шестьдесят две поездки, про то, как папа в конце иногда не помнил моего имени, но я всё равно приезжал каждую неделю.
Я не сказал ничего из этого.
— Ладно, — сказал я. — Уже всё.
Уже всё. Отец умер. Говорить теперь не о чем и незачем.
Инна кивнула. Прижалась лбом к моему плечу на секунду. Отошла.
Я остался у окна.
Тополя во дворе стояли без листьев — ранняя весна, апрель. Голые ветки на сером небе. Отец каждый год ждал, когда они зазеленеют. Говорил: «Вот листья пойдут — и я тоже поднимусь».
В прошлом году листья пошли. Он не поднялся.
Я простоял у окна ещё минут десять. Потом взял куртку и вышел.
Я сел в машину и никуда не поехал.
Просто сидел. Двор отцовского дома. Я знал каждую выбоину на этом асфальте — пять лет подъезжал, разворачивался у подъезда, ждал, пока отец спустится. Потом — помогал спуститься. Потом — носил на руках.
Телефон завибрировал. Инна.
Стас, я завтра улетаю в 7 утра. Давай сегодня вечером поговорим?
Мне надо тебе сказать кое-что важное.
Я смотрел на экран.
Написал: «Окей». Отложил телефон.
Стало тихо. Двигатель я не заводил. В машине пахло старым пластиком и хвойным освежителем, который я повесил ещё в двадцать третьем. Отец тогда сказал: «Что это за ёлка у тебя?» Я сказал: «Освежитель». Он сказал: «Убери, воняет». Я не убрал. Он больше не спрашивал.
Я думал: злюсь ли я на Инну?
Честно — нет. Или не так, как должен. Она не бросила отца специально. Она просто жила своей жизнью — в Москве, с детьми, с работой — и думала, что я справляюсь. Потому что я говорил «нормально».
Я сам это выстроил. Сам не попросил помощи. Сам нёс — и молчал.
Это понял только сейчас, в пустой машине, после похорон.
Правильно ли я делал? Не знаю. Мне казалось — мужское дело, не жаловаться. Отец так жил. Я так жил. А потом оказалось, что отец умер, сестра приехала на три дня, сказала красивую речь — и все плакали. И она не виновата. И я не виноват. Просто так вышло.
Вечером мы с Инной поговорили. Она сказала, что хочет помочь с наследством, с квартирой. Я сказал: хорошо. Мы говорили спокойно, без скандала. Как взрослые люди.
Она улетела в семь утра.
Я поехал на работу.
На следующей неделе заехал в отцовскую квартиру. Полил цветок на подоконнике. Отец держал один горшок с геранью — не знаю зачем, он никогда не был любителем цветов. Герань была живая.
Я постоял. Посмотрел на лавочку во дворе.
Правильно ли я жил эти пять лет? Наверное. Правильно ли молчал? Не знаю. Иногда думаю: надо было говорить. Иногда думаю: а что бы изменилось.
Одно знаю точно: я был рядом.
Не в речи. Не в тосте. В шестидесяти двух поездках. В трёх ночах без сна. В освежителе с ёлкой, который он просил убрать, а я не убирал.
Он знал. Я думаю, знал.
Как по-вашему: Стас правильно сделал, что промолчал, — или надо было сказать сестре правду ещё раньше?
