Она поставила чемодан у двери и сказала:
— Нам надо поговорить.
Я стоял в коридоре в носках, со второй кружкой кофе в руке. Было воскресенье, половина одиннадцатого утра. За стеной тихо смотрел мультики Данила — ему семь, он умеет не мешать, когда родители разговаривают серьёзно. Этому его никто не учил. Сам научился.
— Подожди, я хотя бы умоюсь, — сказала Марина.
Я кивнул. Пошёл на кухню. Долил кофе, хотя кружка была почти полная.
Она вышла через десять минут. Без чемодана. Без куртки. Волосы собраны. Села напротив.
Я смотрел на неё и думал о странном: она изменила причёску. Ещё в пятницу волосы лежали иначе. Потом понял — не изменила. Просто я давно на неё не смотрел.
— Я должна тебе кое-что сказать, — начала она.
И сказала.
Я ожидал одного. Что устала. Что хочет поговорить о нас. Что в командировке что-то случилось — и она сама пришла, сама. Это же хороший знак, говорил я себе. Люди, которым нечего скрывать, не начинают разговор с «нам надо поговорить».
Я ошибся.
Это был не один разговор. Это были семь лет — уложенные в двадцать минут.
Кофе в кружке остыл. Я этого не заметил.
* * *
Она улетела в пятницу в шесть утра. Я отвёз её сам.
Аэропорт в такое время — особенный. Пустой, безликий, с запахом кофе из автоматов и чужих жизней. Мы стояли у стойки регистрации. Марина держала паспорт двумя руками. Нервничала? Я решил, что из-за рейса. Она не любит летать.
— Позвони когда сядешь, — сказал я.
— Конечно.
Она поцеловала меня. Быстро. По-домашнему, как целуют когда торопятся, а не когда скучают.
Я ехал обратно по пустому Ленинградскому шоссе. Данила ещё спал. В холодильнике были котлеты со вчера и недопитый пакет кефира. Я думал о том, что надо бы сходить в Пятёрочку.
Позвонила в субботу вечером. Сказала — всё хорошо, устала, завтра вылетаю.
Я не спросил, как прошло совещание. Она не рассказала.
Теперь, сидя на кухне с холодной кружкой в руках, я думал: а когда мы вообще перестали рассказывать друг другу про совещания?
* * *
Она говорила спокойно. Это было хуже, чем если бы кричала.
— Это началось не вчера, — сказала Марина. — Ты должен это знать.
— Когда?
— Давно. Семь лет назад, примерно.
Семь лет назад Даниле было ноль. Он ещё не родился. Я тогда пропадал на стройке — мы брали ипотеку на эту квартиру, я работал на двух объектах сразу. Марина была беременна. Я думал: она знает, зачем я это делаю.
— Кто? — спросил я.
— Это не важно.
— Мне важно.
Она помолчала.
— Разные люди. Не один.
Я поставил кружку на стол. Не резко — просто поставил. Руки вдруг стали очень тяжёлыми.
— Ты приходила домой. Ужинала. Спрашивала про объект. Ездила с нами на дачу.
— Да.
— И всё это время.
— Да.
Я встал. Подошёл к окну. Внизу был двор — горка, качели, скамейка у подъезда. Двое мужиков курили. Обычное воскресенье.
— Почему сейчас? — спросил я.
Марина подняла на меня глаза. Ответила без паузы:
— Устала.
— Устала изменять?
— Устала притворяться, что всё нормально.
Вот тут я почувствовал что-то. Не злость. Что-то холоднее. Я обернулся.
— То есть тебе не было стыдно.
Она не отвела взгляд.
— Ты думаешь, мне было стыдно? Нет. Мне было удобно.
Я долго смотрел на неё. На эту женщину, которую знал двенадцать лет. С которой стоял у загса в октябре, под дождём, без зонта — мы забыли, смеялись. С которой собирал этот стол на кухне из плоских картонок по инструкции на шведском. Она держала детали, я вкручивал болты. Три часа.
Этот стол. Вот он.
— Ты хочешь развода? — спросил я.
— Я хочу честности.
— Поздновато.
Она ничего не ответила. Встала. Налила себе воды из-под крана. Выпила стоя, у раковины. Спиной ко мне.
Я думал: может, я сам что-то пропустил. Может, было что-то — момент, когда она пришла, а меня не было. Или был — но не заметил. Я не знал. Я правда не знал. И это было страшнее всего остального.
— Данила, — сказал я.
— Он твой, — сказала Марина, не оборачиваясь. — Я не про это.
* * *
За стеной всё ещё шли мультики.
Какой-то персонаж что-то объяснял — весело, нараспев. Данила, наверное, лежал на животе, подперев голову руками. Он всегда так смотрит телевизор.
Из соседней квартиры доносился запах жареного лука. Кто-то готовил обед. Обычное воскресенье.
Я стоял посреди кухни и смотрел на её спину. На халат — серый, в мелкую клетку. Я помнил, как мы покупали его в каком-то торговом центре. Она примеряла два — этот и синий. Спросила: какой? Я сказал: оба хорошие. Она взяла серый.
Почему я помню про халат?
Часы на стене показывали без двадцати двенадцать. Тикали ровно. Им было всё равно.
Я почувствовал, что не могу стоять. Сел. Снова взял кружку — холодная, совсем. Держал её обеими руками просто чтобы было что держать.
Марина обернулась.
— Андрей.
— Не надо, — сказал я.
— Я хочу объяснить.
— Ты уже объяснила.
Она сделала шаг ко мне. Я встал.
— Уйди.
— Куда?
— К маме. К подруге. Мне всё равно.
Пауза.
— А Данила?
— Данила остаётся.
Она смотрела на меня. Я не знаю что она там видела.
Потом кивнула. Ушла в спальню. Я слышал, как открывается шкаф. Как выдвигается чемодан — тот же, что стоял у двери час назад. Не успела распаковать.
Она ушла.
Данила не спросил.
Наверное, заснул под мультики.
* * *
Вечером я позвонил тёще.
Не чтобы жаловаться. Просто хотел знать, что Марина добралась. Тёща взяла трубку сразу — голос тихий, виноватый.
— Она здесь, — сказала Тамара Васильевна. — Андрей, я не знала. Клянусь.
Я не ответил. Наверное, не поверил. Наверное, это было несправедливо.
Данила проснулся в три. Пришёл на кухню, встал в дверях.
— Пап, а мама где?
— У бабушки.
— Она завтра придёт?
— Не знаю, сынок.
Он постоял. Потом сказал:
— Ладно. — И ушёл спать.
Вот и весь разговор.
Я сидел до рассвета. Не думал ни о чём конкретном — просто сидел. Иногда казалось, что надо бы позвонить кому-то. Другу. Брату. Кому угодно. Но я не позвонил. Не знал что говорить.
Семь лет. Она говорила «устала». Я тоже уставал. По-другому, наверное.
Я не простил. Не потому что не мог. А потому что прощать было нечего — она не просила.
Ей было удобно.
А мне.
Мне было просто ничего не известно.
Скажите: он правильно выгнал её сразу — или стоило хотя бы поговорить ради сына?
