— Ты соль передашь? — спросил он.
Я передала. Мы поели. Он ушёл в комнату смотреть свой сериал. Я осталась мыть посуду. Так прошёл ещё один вечер из тысяч таких же вечеров — только раньше между нами была Катя с её разговорами про школу, потом про университет, потом про работу. А теперь она уехала в Питер, и мы с Сергеем оказались вдвоём за столом, как два незнакомых человека в купе поезда, которым ехать ещё долго, а говорить не о чём.
Катя уехала восемь месяцев назад. Сняла комнату на «Площади Восстания» — сорок пять тысяч с коммуналкой, мы добавляем пятнадцать сверху её зарплаты. Позванивает по воскресеньям, присылает фотографии каналов в серую погоду. Я смотрю на них и думаю: она там живёт. Настоящая жизнь. А у нас тут — соль, пожалуйста, и тихое шипение телевизора за стеной.
Тридцать один год мы с Сергеем в браке. Я вышла в двадцать три, он — на два года старше. Всё как надо: расписались в ЗАГСе на Грибоедова, потом Катя, потом ипотека, потом погасили. Приличная жизнь. Нечего жаловаться.
Нечего жаловаться. Я повторяла это себе весь октябрь прошлого года, когда начала замечать, что мы с ним не разговаривали по-настоящему, наверное, уже года три. Ну, может, четыре.
Посуда в раковине. Я тёрла сковородку и слышала из комнаты стрельбу из его детектива.
Первый раз я поняла, что что-то не так, ещё в марте — когда мы поехали на дачу открывать сезон. Вдвоём, впервые за много лет без Кати. Три часа в электричке. Сергей сидел с телефоном, я смотрела в окно на серые платформы Подмосковья. Мы не поссорились. Мы просто молчали — и в этом молчании не было ничего уютного.
На даче он полез на крышу проверять после зимы, я занялась погребом. К обеду я сварила борщ на газовой плитке. Он поел, сказал «нормально», и пошёл к соседу Вадимычу — тот звал посмотреть новый мотоблок.
Я сидела за столом одна и ела борщ.
Вадимыч потом зашёл вечером, мы все трое пили чай. Сергей рассказывал какую-то историю с работы — смешно, с интонациями, с паузами в нужных местах. Я смотрела на него и думала: когда он последний раз рассказывал мне что-нибудь вот так? Не информацию — «задержусь, пробки», не вопрос — «где зарядка?» — а просто историю, потому что хотел, чтобы я услышала.
Не вспомнила.
Может, я сама виновата. Может, я слишком уходила в Катины дела, в школу, в её экзамены, в её первого парня, который оказался дрянью. Может, я не спрашивала. Может, он и рассказывал — а я не слушала.
Но в электричке домой я насчитала: мы не ездили никуда вдвоём — без Кати, без её друзей, без родителей — наверное, лет десять. Десять лет мы двигались параллельно и называли это семьёй.
В мае, уже в этом году, у него был день рождения — пятьдесят шесть. Я испекла торт, позвала его сестру с мужем, Катя прислала голосовое. Все сидели, пили вино, его сестра Люда рассказывала про своего внука.
Потом гости ушли, Сергей мыл бокалы, я убирала со стола. И вдруг он сказал — не оборачиваясь, просто в окно над раковиной:
— Люда говорит, они с Витей в Суздаль собираются. На выходные.
— Хорошо, — сказала я.
— Мы тоже могли бы куда-нибудь.
Я остановилась с салфетницей в руках.
— Куда?
— Ну, не знаю. Куда-нибудь.
И всё. Он домыл бокалы и ушёл в комнату. А я стояла и держала эту салфетницу — белую, с голубым узором, мы купили её ещё на Ярмарке в девяносто восьмом, она уже треснута по краю, я всё собираюсь выбросить и не выбрасываю.
Он сказал «куда-нибудь». Это было что-то. Или я хотела, чтобы это было что-то.
Я позвонила Кате в тот же вечер.
— Мам, вы просто отвыкли, — сказала она сразу, будто уже думала об этом. — Вы же тридцать лет жили ради меня, ну правда. Теперь надо заново учиться — просто так, для себя.
— Мы не жили ради тебя. Мы жили.
— Мам.
Она сказала это так, как говорят взрослые дети, когда родители не хотят видеть очевидного.
Я легла спать. Сергей уже спал — или делал вид. Я лежала и слушала, как капает кран в ванной. Мы говорили сантехнику три раза. Он приходил два раза, оба раза «починил», оба раза через неделю снова капает.
Кап. Кап.
Я думала: тридцать один год. Я не несчастна. Он не плохой человек. Он не пьёт, не бьёт, не изменял — во всяком случае, я не знаю ничего, что говорило бы об обратном. Он просто… присутствует. Как мебель, к которой привык настолько, что перестал замечать.
И я для него — тоже, наверное.
Кап.
Я встала, пошла на кухню, выпила воды. Потом долго смотрела в окно на двор. Горело одно окно напротив — третий этаж, там живёт старик, он всегда не спит. Я думала: сколько человек сейчас лежат в темноте рядом с кем-то и чувствуют ровно то, что чувствую я.
Наверное, много.
От этого не становилось легче, но как-то — ровнее.
В конце мая я записала нас к психологу.
Не спросила Сергея. Записала — и сказала за ужином: вот, в следующую среду в семь вечера, семейный консультант, метро Бауманская.
Он отложил вилку.
— Это обязательно?
— Нет. Можем не ходить.
Он помолчал. Взял вилку обратно.
— Ладно.
Мы пришли. Психолог — Елена Викторовна, лет сорока пяти, спокойная — попросила нас по очереди сказать, чего мы хотим от этих встреч. Сергей долго молчал. Потом сказал:
— Не знаю. Жена говорит, что мы разучились разговаривать. Наверное, это правда.
Я смотрела на его руки на коленях. Большие, с короткими ногтями, со шрамом от циркулярки на указательном пальце — он порезался, когда Кате было три года, я везла его в травмпункт и всю дорогу держала за здоровую руку.
Эти же руки.
Я сказала: хочу снова с ним разговаривать. Как люди.
Елена Викторовна кивнула и что-то записала.
Мы возвращались на метро молча. Уже у дома Сергей вдруг сказал:
— В Суздаль поедем? Людка говорила, там гостиница хорошая, недорого.
— Поедем, — сказала я.
Мы зашли в подъезд. Лифт не работал — живём на пятом в хрущёвке, лифта тут отродясь не было. Пока поднимались, он придержал мне дверь на площадке.
Мелочь. Он всегда так делал — просто я давно не замечала.
Дома я поставила чайник и достала две кружки. Потом посмотрела на них.
Обе наши. Стоят рядом.
Я думала, что самое страшное в браке — это когда люди друг друга ненавидят. Оказалось, есть кое-что тише и труднее: когда просто перестают видеть.
Мы ещё не знаем, получится ли. Елена Викторовна говорит — важно, что пришли. Может, и так.
В следующую среду снова в семь.
