— Она совсем лежачая, — сказал Игорь в четверг вечером, когда я домывала посуду. — Нужен кто-то рядом.
Я поставила тарелку на сушилку. Не ответила. Мы уже четыре года жили в этой однушке — тридцать восемь квадратов, кухня три на три, санузел совмещённый. Игорю было сорок один, мне тридцать восемь. Кате — дочке от первого брака — двенадцать. Она спала за шторой на раскладном диване.
— Куда её положим? — спросила я наконец.
— Мама говорит, в зал.
«Зал» — это и была наша комната. Единственная.
Людмила Петровна, свекровь, позвонила на следующий день сама. Голос бодрый, деловой, как у человека, который уже всё решил.
— Антонина Семёновна совсем плоха. За ней нужен уход, ты понимаешь. Я одна не справляюсь. А у вас двое взрослых.
Антонина Семёновна — мать Людмилы Петровны. Восемьдесят один год. Перелом шейки бедра в феврале, теперь не встаёт. Я видела её три раза за всё время замужества.
Я спросила:
— А как же трёшка? Вы же там живёте.
Пауза.
— Юлечка, я девятнадцать лет ухаживала за мамой. Мне нужен отдых. Разве это неправильно?
Я убрала телефон и долго смотрела на стену.
Тогда я записала это в блокнот — дату, что сказала Людмила Петровна, что ответила я. Блокнот до сих пор лежит в ящике стола. Последняя запись на той странице.
В воскресенье Людмила Петровна приехала сама — «просто посмотреть, как разместить». Прошлась по комнате, потрогала стену, заглянула в коридор.
— Кровать поставите у окна. Катя может спать на кухне, там же диван.
— На кухне нет дивана, — сказала я.
— Поставите раскладное кресло. Она маленькая, поместится.
Людмила Петровна обошла комнату ещё раз. Остановилась у окна, посмотрела во двор. Сказала негромко, почти себе:
— Мама всю жизнь работала. Троих вырастила. Она заслужила, чтобы о ней заботились.
Это была единственная фраза, против которой мне нечего было возразить.
Антонина Семёновна действительно всю жизнь работала. Медсестра, тридцать лет. Это правда.
Но я подумала о другом — о том, что три года назад, когда у меня вырезали кисту и я неделю лежала с дренажом, Людмила Петровна приехала один раз. Привезла банку варенья и ушла через сорок минут, потому что «дела».
За пять лет брака она переночевала у нас шесть раз. Каждый раз я меняла бельё, готовила, убирала. Она ни разу не предложила денег за продукты. Ни разу не спросила, как у меня дела, — только как Игорь, как Катя.
Может, я просто не так смотрю. Может, так и бывает — мать переживает за сына, не за невестку. Может, я чего-то не понимаю про эту семью.
Людмила Петровна уехала. Я пошла на кухню, открыла холодильник. Долго стояла, смотрела внутрь. Потом закрыла — ничего не взяла.
Игорь вечером спросил:
— Ну что ты думаешь?
— Я думаю, что у нас тридцать восемь метров.
— Юль.
— И двенадцатилетний ребёнок.
— Это же бабушка.
— Твоя. Я её видела три раза.
Он замолчал. Потом сказал тихо, и это было хуже, чем если бы он кричал:
— Я не могу отказать маме.
Антонину Семёновну привезли в следующую среду. Игорь договорился с братом — тот пригнал машину, они перевезли кровать, медицинский матрас, стойку для капельницы, которую никто не использовал, но она стояла в углу и занимала место.
Я не участвовала в перевозке. Была на работе — администратор в стоматологии, смена с девяти до шести. Когда вернулась, комната уже не была нашей комнатой.
Кровать у окна. Катин диван сдвинут к стене, почти вплотную к тумбочке. Пахло хлоркой и чем-то ещё — больницей, старостью, чужой жизнью, которая теперь была нашей жизнью.
Антонина Семёновна лежала маленькая, серая, с закрытыми глазами. Я не знала, спит она или нет.
За стеной капал кран. Я давно просила Игоря починить — он всё собирался. Холодильник гудел на одной ноте. Где-то в подъезде хлопнула дверь.
Я стояла в дверях комнаты и смотрела на кровать у своего окна. На обои — светло-бежевые, мы клеили сами пять лет назад, я тогда встала на табуретку и чуть не упала, Игорь поймал меня, и мы смеялись. Угол у батареи отошёл — я всё время замечала этот угол и думала, что надо переклеить. Теперь за батареей стояла стойка для капельницы.
Антонина Семёновна открыла глаза.
Посмотрела на меня. Долго. Потом сказала очень тихо:
— Ты Юля?
— Да.
— Людмила говорила про тебя.
Я не спросила — что говорила.
— Прости, что так получилось, — сказала она. — Я бы не хотела никому быть обузой.
Я сглотнула.
— Всё хорошо.
Это была неправда. Антонина Семёновна, кажется, тоже знала, что неправда. Но мы обе промолчали.
Я вышла в коридор. Встала лицом к стене. Обои в коридоре другие — старые, ещё от прежних хозяев, в мелкий цветочек. Я провела пальцем по шву. Шероховатый, чуть отслоившийся. Стояла так, наверное, минуту.
Потом пошла ставить чайник.
— Мама, — позвала Катя из-за шторы. — А где мне теперь делать уроки?
Ответа у меня не было.
Той ночью Людмила Петровна написала Игорю в WhatsApp:
Спасибо, сынок. Я знала, что вы не откажете. Мама в надёжных руках. Наконец-то отдохну нормально.
Игорь показал мне сообщение. Не знаю зачем — может, ждал, что я скажу «всё правильно». Я ничего не сказала.
Я продержалась три недели.
Три недели я вставала в шесть, потому что Антонина Семёновна просыпалась рано и иногда звала. Меняла пелёнки — Игорь брал ночные смены, но он работал до восьми, и утро было на мне. Катя перестала приглашать подружек — «там же бабушка лежит, неудобно». Однажды я нашла её в ванной с учебником — сидела на краю ванны, учила параграф по истории.
На двадцать второй день позвонила Людмила Петровна. Бодро, как обычно.
— Как мама? Кушает?
— Плохо. Нужен врач.
— Вы же вызывайте. Поликлиника прикреплена, участковый приходит.
— Людмила Петровна, — сказала я. — Нам нужно поговорить.
Пауза.
— Я тебя слушаю.
— Так нельзя. Катя живёт в ванной. У нас нет своего угла. Антонине Семёновне нужен профессиональный уход, не я.
— Юля, в пансионаты сдают только те, кому всё равно.
— Я не говорю про «всё равно». Я говорю, что у нас тридцать восемь метров.
— У вас двое взрослых здоровых людей. Что за проблема?
— Людмила Петровна. Вы живёте в трёхкомнатной квартире одна.
Тишина.
— Это моя квартира, — сказала она наконец. Голос изменился — стал тише и тверже. — Мамина квартира, в которой я прожила сорок лет. Я имею право на покой.
— А я — нет?
Она не ответила.
— Если вы не заберёте её в течение недели, — сказала я, — я подам заявление в органы опеки с описанием ситуации. Не как угрозу. Как факт: пожилой лежачий человек находится в условиях, не приспособленных для ухода.
Людмила Петровна положила трубку.
Игорь стоял в дверях кухни. Он слышал.
— Ты не сделаешь этого.
— Сделаю.
— Это моя мать.
— Это моя квартира, Игорь. Наша. И это Катина жизнь.
Он ушёл в комнату. Я слышала, как он разговаривает с Антониной Семёновной — тихо, ласково. Она что-то отвечала.
Я сидела на кухне и смотрела в окно. Во дворе мужчина выгуливал рыжую собаку. Собака нюхала куст, мужчина смотрел в телефон. Обычный двор. Обычный вечер.
Через четыре дня Людмила Петровна нашла сиделку — приходящую, за восемнадцать тысяч в месяц. Сама нашла, сама договорилась, сама оплатила. Значит, могла.
Антонину Семёновну перевезли обратно в трёшку.
Кровать от окна я отодвигала долго — тяжёлая, медицинская. Двигала одна, Игорь на работе. Сдвинула, поставила нашу обратно. Убрала стойку в кладовку. Проветрила комнату — два часа, пока запах хлорки не ушёл.
Катя вечером пришла домой, остановилась в дверях комнаты. Посмотрела на диван на своём месте, на стол, на обои с отошедшим углом у батареи.
Ничего не сказала. Просто бросила рюкзак и легла.
С Игорем мы почти не разговариваем — пока. Не знаю, что будет. Он не простил. Или простил, но не сказал.
На тумбочке у кровати осталась чашка — Антонины Семёновны. Белая, с голубым цветком, треснутая по ободку. Я нашла её за матрасом, когда убиралась. Вымыла, поставила отдельно.
Позвонить Людмиле Петровне, чтобы забрала, — рука не поднимается. Выбросить — тоже как-то нельзя.
Три недели — это двадцать два дня без своего угла. Людмила Петровна отдыхала в трёшке.
Я не знаю, что правильно. Я знаю только, что Катя снова делает уроки за столом. И что угол обоев у батареи я всё-таки переклею.
Скорее всего, одна.
