К двум часам ночи правое колено начало противно ныть. Старая травма всегда давала о себе знать, если смена переваливала за десятый час, а за окном хлестал осенний, пробирающий до костей дождь.
Я сбавил скорость перед желтым сигналом светофора, переключился на нейтралку и потер уставшие глаза. В салоне пахло остывшим дешевым кофе и сыростью — предыдущий пассажир натащил на коврики мокрой листвы.
На панели загорелся экран телефона.
«Ты когда приедешь? Кран на кухне снова капает, сил нет слушать. Я подставила миску».
Я усмехнулся. Ольга в своем репертуаре. Вчера мы из-за этого крана поругались так, что я чуть в ночь на диван не ушел. А сейчас она пишет про миску, и между строк читается простое: «Приезжай скорее, я жду».
— Скоро буду, Оль. Последний заказ добью, — надиктовал я голосовое и потянулся к кнопке «Уйти с линии».
Не успел. Приложение булькнуло, выдав заказ с подачей в двух километрах. Точка А — закрытый коттеджный поселок «Серебряные сосны». Точка Б отсутствовала. В графе комментария значилось только одно слово: «Почасовая».
Дождь усилился, барабаня по крыше старенькой Киа, словно требуя пустить его внутрь.
Я вздохнул, включил передачу и развернулся через прерывистую. Почасовая оплата ночью из элитного поселка — это всегда лотерея. Либо пьяный мажор захочет кататься по ночным клубам, разбрасываясь купюрами и угрожая отзывами, либо чья-то гулящая жена возвращается в город после ссоры со спонсором. Отказываться было жаль: кэф горел жирным фиолетовым цветом, а деньги за ремонт крана сами себя не заработают.
Через десять минут я притормозил у высокого кованого забора. Охранник в будке даже не поднял головы, просто нажал кнопку, и тяжелые ворота медленно поползли в сторону. Навигатор вел меня по извилистым дорожкам, вымощенным идеальной брусчаткой. Справа и слева темнели трехэтажные особняки за высокими заборами. Тишина здесь была какая-то мертвая, не городская.
Возле дома номер сорок два у обочины стояла фигура.
Я остановился, не выключая фар, и присмотрелся сквозь залитое водой лобовое стекло. Мужчина. Лет пятьдесят. Стоял неподвижно, опустив руки по швам.
Дверь щелкнула. В салон вместе с ледяным ветром ворвался запах хорошего, терпкого парфюма — из тех, что стоят как половина моей машины. Мужчина тяжело опустился на заднее сиденье.
— Добрый вечер. Адрес конечный укажете? — спросил я, бросив взгляд в зеркало заднего вида.
Мужчина поднял голову. В свете тусклого салонного плафона я впервые разглядел его нормально, и моя рука, уже лежавшая на селекторе коробки передач, замерла.
На нем было роскошное драповое пальто цвета графита. Воротник поднят. Но прямо из-под полы этого дорогущего пальто выглядывали широкие штанины фланелевой пижамы в красно-черную клетку. А на ногах — кожаные домашние тапочки на босу ногу. Щиколотки покраснели от холода.
Мужчина смотрел прямо перед собой пустым, выжженным взглядом. В нем не было ни капли алкогольного опьянения или наркотического безумия. Он был абсолютно, пугающе трезв.
— Просто поехали, — голос у него оказался хриплым, сорванным. — Туда, где есть движение. На трассу. Куда угодно.
Я молча перевел рычаг в режим «Драйв» и нажал на газ. В таких случаях лучше не задавать вопросов. Машина — не скорая помощь, но иногда она спасает людей не хуже хирургического скальпеля, если водителю хватает ума просто крутить баранку и не лезть в душу.
Мы выехали за ворота поселка. Трасса встретила нас пустотой и светом желтых фонарей, которые сливались в одну сплошную полосу на мокром асфальте.
Дворники мерно отсчитывали секунды. Раз-два. Раз-два.
Пассажир сидел неподвижно. Он не доставал телефон, не крутил головой. Он просто смотрел в боковое окно на проносящиеся мимо силуэты деревьев. Прошло двадцать минут. Мы выскочили на окружную дорогу, где фуры месили воду огромными колесами.
Вдруг сзади раздалось жужжание стеклоподъемника. Мужчина опустил стекло до конца. В салон ворвался рев моторов, брызги грязи от попуток и пронизывающий ночной холод. Мою спину тут же свело от ледяного сквозняка.
— Уважаемый, — я повысил голос, перекрикивая шум дороги. — Окно закройте. Скорость под сотню, продует насмерть.
Он не отреагировал. Просто высунул руку из окна, подставляя ладонь под встречный поток ледяного ветра и колючих дождевых капель. Пижамный рукав промок мгновенно.
Я сбросил скорость, включил правый поворотник и плавно принял к обочине. Машина остановилась, хрустя гравием. Я обернулся назад.
— Закрываем, — сказал я тверже, глядя прямо на него. — Или выходим здесь. Мне воспаление легких за ваши чаевые лечить не хочется.
Пассажир медленно убрал мокрую руку обратно в салон и нажал на кнопку. Стекло поползло вверх, отсекая шум улицы. Наступила ватная, тяжелая тишина, нарушаемая только урчанием моего старого двигателя.
— Извините, — тихо сказал он. С пальто капала вода на сиденье. — Я просто хотел почувствовать холод. Понять, что у меня еще работают нервные окончания.
Я посмотрел на его покрасневшие щиколотки и дорогие тапочки, испорченные грязной водой с коврика.
— У вас дома беда случилась? — спросил я, прежде чем успел прикусить язык. Обычно я не лезу с расспросами. Моя сестра Дашка всегда говорила: «Валер, ты не психолог, ты извозчик. Твое дело — баранку крутить». Но сейчас что-то внутри щелкнуло. Этот мужик с его пижамой и пальто был слишком похож на человека, который собирается шагнуть с моста.
Мужчина усмехнулся. Сухой, безрадостной усмешкой.
— Беда? — он провел ладонью по мокрому лицу. — Если бы. У меня нет бед, командир. У меня все идеально.
Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
— Жена сейчас спит на втором этаже. Под шелковым одеялом. Дети — в Лондоне, учатся. Старшему вчера перевел деньги на новый Астон Мартин. У меня бизнес, штат в триста человек. Собака… золотистый ретривер. Спит в гостиной на подушке, которая стоит как ваша машина.
Я не обиделся. Я знал, сколько стоит моя Киа.
— Звучит как реклама из телевизора, — заметил я, включая передачу и плавно выруливая обратно на полосу. Разговорился — уже хорошо. Главное, не спугнуть.
— Вот именно, — пассажир открыл глаза и встретился со мной взглядом через зеркало заднего вида. — Реклама. Картинка. Я лежал сейчас в кровати, смотрел в потолок. Жена дышит ровно. Домработница посудомойку с вечера запустила, она гудит тихо-тихо. А мне вдруг показалось, что я умер. Давно. Года три назад. Просто забыл об этом всем сообщить.
Справа с гудком пронеслась фура, окатив нас шлейфом грязной воды. Я вцепился в оплетку руля покрепче.
— Я встал, — продолжал мужчина монотонно, словно читал по бумажке. — Просто встал, накинул пальто и вышел за ворота. Думал, если я мертв, то охрана меня не заметит. Заметила. Ворота открыла. Я вызвал такси. Думал, если никто не приедет — значит, точно приснился сам себе. Приехали вы.
Он замолчал, глядя на свои промокшие колени.
— Знаете, командир… Я сижу на собраниях директоров. Вершу судьбы компаний. Закрываю сделки на миллиарды. А внутри — ничего. Пусто. Ни радости, ни злости, ни страха. Я жену не обнимал нормально уже полгода. Не потому что разлюбил или любовница есть. Просто руки не поднимаются. Я смотрю на свою жизнь, как зритель на скучный фильм. И даже уйти из кинотеатра не могу.
Мы подъезжали к круглосуточной заправке. Я молча свернул к колонкам, припарковался у входа в минимаркет и заглушил мотор.
— Кофе будете? — спросил я. — Паршивый, из автомата. Но горячий.
Он посмотрел на меня с легким удивлением, затем коротко кивнул.
Через три минуты я вернулся в машину с двумя картонными стаканчиками. Запахло пережженной арабикой и дешевым сиропом. Я протянул один стакан назад. Мужчина взял его обеими руками, обхватывая горячий картон озябшими пальцами.
— Горячо, — сказал он, поморщившись.
— Вот видите, — я отпил из своего стакана. Горько, как полынь. — Нервные окончания работают.
Он посмотрел на стакан, потом на меня. Взгляд его немного прояснился, фокус наведен.
— А у вас как? — вдруг спросил он. — Вы живой?
Я посмотрел на панель. Телефон снова засветился.
«Я легла. Ужин в холодильнике, разогрей только. И тарелку за собой помой».
— Я? Живее всех живых, — усмехнулся я. — Кран дома течет. Жена пилит. Ипотека за двушку в панельке еще восемь лет висеть будет. Дочь-подросток из школы тройки носит и огрызается. Спина вот отваливается. Разогнуться иногда к утру не могу.
— И вы счастливы?
Я задумался. Вопрос был в лоб, без обиняков. Обычно пассажиры такого не спрашивают. Им плевать на того, кто крутит руль.
— Не знаю, — честно ответил я, глядя, как капли дождя стекают по стеклу минимаркета. — Устаю как собака. Иногда хочется бросить все, уехать в тайгу, чтоб никто не трогал. Но стоит мне задержаться на час, жена телефон обрывает. Значит, нужен. Дочь вчера подошла, буркнула: «Пап, дай денег на кино». Я дал, а она меня в щеку чмокнула. Мелочь, а внутри что-то екает. Вы говорите, у вас все идеально. В этом и беда. В идеальном мире жизни нет. Жизнь — она там, где шестеренки скрипят.
Мужчина долго молчал. Кофе в его стакане остывал. Он сделал маленький глоток, скривился от вкуса заправочного эспрессо, но стакан не отпустил.
— Шестеренки скрипят… — эхом повторил он. — А если они заржавели намертво?
— Тогда надо по ним кувалдой ударить, — сказал я, поворачивая ключ зажигания. Двигатель послушно заурчал. — Домой поедем? Или еще покатаемся? На счетчике уже почти три тысячи.
Он посмотрел в боковое зеркало, на свое расплывчатое отражение в темноте.
— Домой.
Обратный путь прошел в тишине. Но это была уже не та давящая пустота, что в начале. Это было молчание двух людей, которые случайно встретились, перекинулись парой слов и поняли друг друга без лишних расшаркиваний.
Я высадил его у тех же самых кованых ворот. Охранник так же лениво нажал кнопку.
Пассажир открыл дверь, поставил одну ногу в промокшем тапочке на мокрый асфальт. Затем обернулся.
— Спасибо, Валера, — он прочитал мое имя в приложении. Сунул руку во внутренний карман пальто и достал пятитысячную купюру. — Сдачи не надо. Почините кран жене.
Он вышел и закрыл за собой дверь. Не хлопнул, а аккуратно притворил, до щелчка.
Я смотрел ему вслед. Человек в роскошном пальто и пижаме медленно шел по идеальной брусчатке к своему огромному, тихому дому. Он шел немного ссутулившись, обхватив себя руками за плечи.
Пять тысяч жгли карман. Заказ стоил три сто. Щедро. Но зависти не было. Ни капли.
Я перевел селектор в положение «Драйв» и поехал в сторону города.
Дома было темно. Я тихо открыл входную дверь, стараясь не звенеть ключами. Разулся в прихожей, прошел на кухню. На плите стояла сковородка, прикрытая крышкой. Пахло жареной картошкой с чесноком.
С кухни было слышно, как в ванной капает вода. Кап… Кап… Кап…
Я заглянул в спальню. Ольга спала, свернувшись калачиком, подтянув колени к животу. Одеяло наполовину сползло. Я подошел, осторожно укрыл ее плечи. Она что-то недовольно пробормотала во сне и перевернулась на другой бок.
Я вышел обратно в коридор. Достал из куртки ключи, вынул пятитысячную купюру и положил ее на тумбочку. Завтра же вызову сантехника.
Долго я потом сидел на кухне в темноте, доедая холодную картошку прямо со сковороды. Капли звонко бились о пластиковую миску в раковине. Обычный, надоедливый звук. Звук неидеальной, шумной, выматывающей жизни.
Я жевал картошку, слушал это капанье и понимал: я, черт возьми, существую.
