— Бабушка лежит, — сказал Миша в трубку. — Скорая едет.
Я уронила телефон на диван и стала натягивать куртку. Саша в это время сидела за столом — в фате, с бокалом шампанского, которое мы открыли полчаса назад в честь того, что она наконец выбрала дату. Двадцать третье августа. Через три месяца. Мы только успели выпить по глотку.
Это был четвёртый приступ за два года.
Я помню, как мы ехали в первый раз — Саша белая, я вцепилась в поручень в маршрутке, — и как врач в приёмном покое сказал нам тихо, почти виновато: «Показатели в норме. Физически — здорова». Тогда я подумала, что он ошибается. Тогда я ещё не знала.
Саша уже стояла в коридоре с ключами.
Мама — то есть Нина Петровна, моя свекровь, мать моего покойного мужа — живёт одна в двухкомнатной на Щёлковской. Девятый этаж, лифт старый, скрипит. Мы приехали раньше скорой.
Она лежала на диване. Ноги прикрыты пледом, рука на груди, глаза закрыты. На журнальном столике — нитроглицерин и телефон экраном вверх. На экране — переписка с Сашей. Я увидела краем глаза последнее сообщение: «Когда свадьба?» и дату три дня назад.
— Сашенька, — сказала Нина Петровна, не открывая глаз. — Ты приехала.
Саша опустилась рядом, взяла её руку. Нина Петровна медленно открыла глаза — и я поняла, что они уже не мокрые. Они стали сухими ровно в ту секунду, когда она увидела дочь.
Врачи пробыли двадцать минут. Сделали кардиограмму, измерили давление. Сто тридцать на восемьдесят. Один из фельдшеров, молодой, посмотрел на меня и чуть повёл плечом. Я отвернулась к окну.
Когда они ушли, Нина Петровна попросила Сашу принести чаю. И пока Саша гремела на кухне чашками, свекровь сказала мне тихо, почти ласково:
— Ты же понимаешь, что я одна. Совсем одна.
Я понимала. В этом и была вся проблема — что я понимала и молчала уже два года.
Миша узнал об отменённой свадьбе от Саши. Она позвонила ему сама, на следующий день, пока Нина Петровна спала после «приступа». Говорила тихо, стоя у окна на кухне, и я слышала только обрывки: «не могу её бросить», «она старая», «мы подождём».
Миша приехал вечером. Они сидели за тем же столом, где вчера стояло шампанское. Я ушла к себе, но стены в нашей хрущёвке тонкие.
— Подождём — это сколько? — спросил он.
— Не знаю.
— Саша.
— Миша, она одна. Если что-нибудь случится с ней — я себе не прощу.
— Ничего с ней не случится. Врачи говорят — здорова.
— Врачи не живут с ней.
Пауза была долгой. Я сидела на кровати и смотрела на свои руки. Потом встала, пошла на кухню, налила воды. Вернулась. Так ничего и не придумала.
Может, я сама виновата? Не объяснила Саше вовремя. Не назвала это словами. Боялась выглядеть злой — той самой снохой, которая хочет сдать старуху в дом престарелых. Нина Петровна умела это чувствовать и умела напоминать. Она говорила Саше: «Ты единственная, кто меня любит». Говорила это при мне. Смотрела при этом на меня.
Миша ушёл в половине одиннадцатого. Саша не вышла его провожать.
Через неделю Нина Петровна позвонила мне сама. Это случалось редко.
— Приедь, — сказала она. — Хочу поговорить.
Я приехала в субботу. Она открыла дверь в цветастом халате, причёсанная, с румянцем. Поставила чайник. Достала холодец, накрыла стол — как будто я пришла в гости, как будто мы две приятельницы.
Мы пили чай. За окном гудел двор, где-то далеко кричали дети.
— Ты на меня злишься, — сказала она. Не спросила — констатировала.
— Нет.
— Злишься. Я вижу.
Я поставила чашку. Она звякнула о блюдце. Я убрала руки под стол.
— Нина Петровна. Скажите мне честно. Вы понимаете, что делаете с Сашей?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала — и в этом не было издёвки, только усталость:
— Я понимаю, что умру одна. Если она уйдёт.
Это был единственный раз, когда она сказала правду.
Я не нашлась что ответить. Смотрела на скатерть — хлопковую, с мелким рисунком, края немного обтрепались. Наверное, ещё советская. Нина Петровна следила за вещами.
— Она уже взрослая, — сказала я наконец. — Ей тридцать один год.
— Я знаю сколько ей лет. Я помню каждый её день.
— Тогда вы знаете, что она хочет семью.
— У неё есть семья. Я.
Во дворе один ребёнок закричал на другого. Холодильник гудел ровно и монотонно. На потолке над люстрой шла трещина — тонкая, давняя, заштукатуренная и снова треснувшая. Запах в квартире был особенный — корвалол и старые книги и немного хлорки из кухни. Пальцы у меня были холодными. Я сидела и думала, что эта трещина, наверное, старше Саши.
— Саша любит вас, — сказала я. — Она не бросит вас. Но вы не можете держать её вот так. Это нечестно.
— Честно, — сказала Нина Петровна спокойно. — Я же не к чужим людям еду. Я к своим.
— Когда следующий «приступ»? — спросила я.
Она взяла чашку. Отпила. Поставила аккуратно.
— Не знаю о чём ты.
Я встала. Надела куртку в прихожей, под её взглядом. Она не вышла меня провожать.
В лифте я поняла, что так и не съела холодец. Он остался на тарелке нетронутым.
Я рассказала Саше всё в тот же вечер. Без подготовки, без предисловий — просто села рядом и говорила. Про первый приступ. Про разговор с врачом. Про то, что видела на экране телефона в ту ночь. Про сегодняшний чай и трещину на потолке, и про то, как Нина Петровна сказала «я же к своим», и как это прозвучало.
Саша слушала. Не перебивала. Только один раз встала, налила себе воды — и не выпила, поставила стакан на подоконник.
Потом спросила:
— Ты думаешь, она делает это специально?
— Я думаю, она очень боится одиночества. И нашла способ с этим справляться.
— Это не одно и то же.
— Нет. Не одно и то же.
Саша долго молчала. За окном зажгли фонари.
— Она старая, мам.
— Знаю.
— Ей восемьдесят лет.
— Знаю.
Стакан с водой так и остался на подоконнике.
На следующей неделе Саша позвонила в социальную службу района. Оформила бабушке патронажного помощника — пять дней в неделю, за счёт городской программы. Нина Петровна трубку бросила дважды и три дня не отвечала на звонки.
На четвёртый день перезвонила Саше сама.
— Чужие люди в моём доме.
— Это не чужие. Это помощники.
— Ты предала меня.
Саша помолчала. Потом сказала тихо:
— Бабуля. Свадьба двадцать третьего августа. Приедешь?
Нина Петровна не ответила и снова бросила трубку.
Саша три раза за вечер потянулась написать ей. Три раза убирала телефон. На четвёртый — написала всё-таки: «Я тебя люблю. Жду ответа».
Нина Петровна прочитала и не ответила.
Стакан с водой простоял на подоконнике до утра. Я вылила его, когда Саша ушла на работу. Долго смотрела в раковину.
Тридцать один год — это вся жизнь, которую моя дочь провела, оглядываясь назад. Теперь она наконец смотрела вперёд — и за это ей пришлось заплатить молчанием человека, которого она любит. Я не знаю, правильная ли это цена. Наверное, не узнаю никогда.
