Она открыла ноутбук и сказала: посмотри, я уже отсортировала.
Сочи. Мы ездили две недели назад. Анна, Лёша, я. Восемь дней у моря.
Лёша первый раз видел море — бегал по берегу и орал что-то про волны.
Анна фотографировала его каждые пять минут. Я тогда ещё подумал:
вот она — счастливая.
Фотографии были хорошие. Я уже потянулся к тачпаду — пролистать.
Анна потянулась тоже. Чуть раньше.
Я не понял сначала. Вкладка рядом с фотографиями. Браузер.
Буквы. Чужое имя вверху переписки.
Три секунды — это много, если умеешь читать быстро.
«Сочи был лучшим. Следующий раз без детей.»
Анна захлопнула ноутбук.
— Это не то, что ты думаешь, — сказала она сразу. Быстро.
Так говорят, когда заготовили заранее.
Я встал.
Лёша сидел в детской — слышно было, как там что-то гудело,
мультик или игра. Я зашёл. Сказал: пойдём гулять.
Он обрадовался. Он всегда обрадовался.
Мы вышли. Я не взял ключи. Просто закрыл дверь.
Тогда я ещё не знал, что она не будет ждать нашего возвращения.
Во дворе было тихо. Будний день, три часа дня — детей почти нет.
Лёша нашёл какую-то палку у скамейки и начал что-то чертить
на асфальте. Он мог так часами.
Я сел на скамейку. Солнце было сентябрьское — тёплое,
но уже без злости. Такое безопасное солнце.
Лёша чертил и что-то бормотал себе под нос. Я смотрел на него
и думал про три слова: следующий раз без детей.
Без детей — это значит, был уже следующий раз.
Это значит, первый раз был до Сочи.
Это значит, я считал дни неправильно.
Лёша поднял голову.
— Пап, а почему мы не взяли самокат?
— Забыли, — сказал я.
— Ты всегда забываешь, — сказал он без обиды. Просто факт.
Да. Я всегда забываю.
Я достал телефон. Смотрел на экран — и не понимал зачем.
Кому звонить? Другу? Что сказать? «Моя жена. Вкладка. Три секунды.»
Убрал телефон.
Лёша продолжал чертить. Палка скрипела по асфальту.
Я сидел и думал: восемь дней в Сочи. Я был рядом.
Все восемь дней. Она фотографировала Лёшу каждые пять минут.
А потом писала ему: был лучшим.
Мне было сорок лет. Я сидел на скамейке во дворе
и не мог вспомнить ни одного момента за последний год,
когда я почувствовал бы, что она рядом по-настоящему.
Может, я просто не замечал. Может, не хотел замечать.
Это разные вещи — и обе про меня.
Мы вернулись через два часа. Лёша устал и молчал —
это хороший знак, значит набегался.
В прихожей было не так.
Я понял сразу — по воздуху. Дверь в спальню открыта.
Обычно она закрыта. Я зашёл.
Шкаф. Её половина. Несколько пустых плечиков.
Не все — несколько. Она взяла что-то быстро, впопыхах.
На подушке лежала записка.
Никит. Мне надо подумать. Не звони пока.
Я у мамы.
Лёшу не тревожь, ему не надо знать.
Я перечитал дважды. Третий раз не стал.
Мне надо подумать. Ей надо подумать.
— Пап, а мама где? — крикнул Лёша из коридора.
— К бабушке уехала, — ответил я. — Скоро вернётся.
Он помолчал секунду.
— А ужин?
— Сделаю я.
— Ты умеешь?
— Научусь, — сказал я.
Лёша пошёл в детскую. Дверь закрылась. Оттуда снова зазвучал
мультик.
Я стоял в спальне с запиской в руке.
Значит, вот как. Она ушла — пока я гулял с сыном.
Пока Лёша чертил палкой по асфальту — она собирала вещи.
Два часа. Хватило.
Я сел на край кровати. Её подушка пахла её духами — теми,
которые я подарил на день рождения три года назад.
Она их носила всё время. Я думал — нравятся.
Может, просто носила. Не думая.
На тумбочке стояла наша фотография. Свадьба. Десять лет назад.
Я тогда был в костюме, который мне жал в плечах — но я молчал,
потому что она выбирала. Она улыбалась на этой фотографии
так, что я каждый раз смотрел и думал: вот оно.
Я взял фотографию. Положил лицом вниз. Не со злостью —
просто не хотел смотреть сейчас.
— Пап! — позвал Лёша. — Там серия кончилась, следующую включить?
— Включи, — сказал я.
— Там надо пароль!
Я встал. Пошёл в детскую. Ввёл пароль от стримингового сервиса.
Лёша уже смотрел — не поднял голову.
Я вернулся в спальню. Сел снова.
Думал: она говорила мне полгода назад — ты всегда далеко.
Даже когда рядом. Я тогда сказал: я просто устал с работы.
Она кивнула. Больше не говорила.
Я думал, что она приняла объяснение.
Оказывается, она приняла другое решение.
Кирилл. Тридцать девять лет. Я не знал этого человека.
И всё же — я думал иногда. Мы не разговаривали по-настоящему уже
сколько? Год? Два? Я приходил с работы, она спрашивала как день,
я говорил — нормально. Она говорила своё — я кивал. Лёша
связывал нас. Лёша и квартплата, и выходные на даче, и план
на лето.
Может, это я ушёл первым. Просто не заметил.
Я не знаю. Я до сих пор не знаю.
Я приготовил ужин. Яичница с помидорами — больше ничего
не придумал. Лёша ел молча, потом сказал: вкусно.
Я не был уверен что он не врёт. Он вежливый мальчик.
После ужина он почистил зубы, я укрыл его.
— Пап, — сказал он тихо, уже из-под одеяла.
— Да.
— Мама приедет завтра?
Я помолчал секунду.
— Не знаю, дружок. Наверное, через несколько дней.
— Ок, — сказал он. И закрыл глаза. Вот так. «Ок.»
Я вышел. Прикрыл дверь.
Прошёл на кухню. Налил воды. Не выпил.
**За окном было темно. Девятый этаж. Двор внизу — фонарь,
скамейка где мы сидели днём. Пустая.**
Я стоял и смотрел на эту скамейку.
Палка, которой Лёша чертил, всё ещё лежала рядом.
Я не знаю почему — но именно это. Именно эта палка.
Лёша бросил её перед подъездом и не взял домой. Обычная
палка. Он завтра про неё забудет.
У меня не было сил ни на что.
Не на злость. Не на слёзы. Просто стоял.
**Холодильник гудел. Часы на кухне тикали. Где-то наверху
топали — соседи, привычный звук.**
Мир не знал, что что-то случилось. Ему было всё равно.
Я достал телефон. Нашёл её контакт. Долго смотрел.
Не позвонил.
Не потому что гордость. Не потому что принцип.
Просто — не знал что сказать. Объясни? Она уже объяснила.
Запиской и пустыми плечиками. Вернись? Зачем — чтобы снова
кивать друг другу через стол?
Три секунды у ноутбука. И десять лет до этого.
Я убрал телефон.
Сел на кухонный стул — тот, что стоит у окна.
Анна всегда говорила: не ставь туда стул, мешает.
Я ставил. Она убирала. Это был наш маленький тихий спор
ни о чём.
Теперь стул стоял где я хотел.
Почему-то именно это было хуже всего.
Она позвонила через три дня.
Я взял трубку.
— Нам надо поговорить, — сказала она.
— Да, — сказал я.
— Я не знаю как это объяснить.
— Не надо, — сказал я. — Я понял.
Она молчала. Потом:
— Никит…
— Лёша здоров. Ест нормально. Ждёт тебя.
Я положил трубку.
Не потому что хотел её наказать. Не потому что злился — злость
прошла ещё в первый вечер, осталась только усталость. Просто —
я уже слышал всё что нужно было услышать. Три дня назад.
У открытого ноутбука.
Адвоката я нашёл через знакомого. Позвонил в тот же день.
Не из мести. Просто надо было что-то делать — и я это сделал.
Лёша спросил вечером: почему мама не приехала.
— Скоро, — сказал я.
— Ты обещаешь?
— Обещаю, что она тебя любит, — сказал я. — Это точно.
Он подумал. Кивнул. Этого ему хватило.
Мне — нет.
Но это уже была моя проблема. Не его.
Ночью я лежал и думал: десять лет. Я не знал человека рядом.
Или знал — и выбирал не замечать. Одно хуже другого.
Стул у окна я убирать не стал.
Пусть стоит.
Он поступил правильно — или надо было говорить, не вешать трубку?
