Три месяца прошло.
Все вокруг говорят одно и то же: живи дальше. Подруга Оля говорит это за чаем на кухне, укладывая сахар в блюдечко. Мама говорит в трубку, и я слышу по голосу — она уже устала повторять. Коллега Светлана говорит между делом, у принтера, и тут же переключается на свои дела.
Живи дальше.
Я киваю. Улыбаюсь. Иду дальше по коридору.
А потом возвращаюсь домой, открываю дверь в ванную — и вижу его зубную щётку. Синюю. С обтрёпанной щетиной.
Он купил её в феврале, в аптеке у метро. Я помню, потому что мы тогда поругались из-за ерунды — я хотела другую марку, он взял эту. Мы поругались и помирились прямо там, у кассы. Смеялись.
Щётка стоит в стакане уже три месяца.
Я не могу её выбросить.
Не потому что жду его. Он не вернётся — это я знаю. Он уже живёт у неё, у Кати, которой двадцать восемь лет и которая работает в его отделе. Я это знаю, потому что мне сказала общая знакомая, хотя я не просила.
Я не могу выбросить щётку, потому что не понимаю кое-что другое.
Кто я без него?
Восемнадцать лет. Я вышла замуж в двадцать семь. Сейчас мне сорок пять. Всё это время я была Серёжина жена. Сначала просто его жена, потом мама его детей, потом снова просто его жена — когда дети выросли и разъехались. Я варила его борщ. Я знала, какой кофе он пьёт и что он не ест лук в салате. Я отпрашивалась с работы, когда он болел. Я переносила отпуск под его командировки.
Восемнадцать лет — это не срок. Это личность.
И вот её нет.
А все говорят: живи дальше.
* * *
Корпоратив объявили в конце сентября.
Отдел отмечал юбилей компании — двадцать лет. Арендовали зал в ресторане на Павелецкой, недорогом, но приличном. Я собиралась не идти. Написала руководителю, что неважно себя чувствую. Он ответил: «Лена, очень ждём, ты же наш старожил».
Старожил.
Я надела чёрное платье, которое не надевала два года. Оно немного велико — я похудела за эти месяцы, сама не заметила как. Застегнула серьги, посмотрела в зеркало. Подумала: нормально. Не хорошо. Нормально.
Поехала на метро.
В вагоне напротив меня сидела молодая пара. Ему лет тридцать, ей меньше. Она что-то говорила, он смотрел на неё и улыбался — так, как будто она только что сказала что-то очень важное. А она просто рассказывала про какой-то сериал.
Я отвела глаза.
Ресторан был уже полон, когда я вошла. Гул голосов, музыка вполголоса, запах жареного мяса и чужих духов. Коллеги обрадовались, усадили, налили. Светлана сразу потащила меня фотографироваться у баннера с логотипом.
— Лена, ты отлично выглядишь, — сказала она.
Я улыбнулась.
* * *
Я сидела между Светланой и Игорем из бухгалтерии, пила белое вино маленькими глотками и кивала всему, что говорили.
Игорь рассказывал про дачу. Светлана — про ремонт. Кто-то поднял тост за компанию, все выпили, зааплодировали. Я тоже хлопнула в ладоши.
Всё было нормально.
А потом открылась входная дверь.
Я почувствовала раньше, чем увидела. Просто что-то изменилось в воздухе — или это мне казалось. Повернула голову.
Серёжа вошёл с ней.
Он держал её за руку. Не просто шёл рядом — именно держал, пальцы переплетены. Она была в красном. Тонкая, невысокая, с короткой стрижкой. Смеялась чему-то, что он говорил на ходу.
Я поставила бокал.
Светлана замолчала на полуслове. Скосила глаза на меня, потом на них, снова на меня.
— Лен…
— Всё нормально, — сказала я.
Голос вышел ровным. Я сама удивилась.
Серёжа увидел меня через несколько секунд. Улыбка у него не пропала — просто застыла на долю секунды. Он кивнул. Я кивнула в ответ.
Они сели за дальний стол.
— Давай выйдем? — тихо спросила Светлана.
— Не надо.
Я взяла бокал и сделала глоток. Вино было кислым, или это мне казалось.
Игорь из бухгалтерии снова заговорил про дачу. Про то, что баня уже готова, только трубу надо переложить. Я слушала. Кивала. Краем глаза видела красное платье у дальнего стола.
Она наклонилась к нему и что-то прошептала. Он засмеялся.
Я думала: он так же смеялся, когда я что-то шептала ему. Или нет? Я вдруг не могла вспомнить, когда он последний раз смеялся рядом со мной вот так — легко, не из вежливости.
Не могла вспомнить.
— Лена, тебе долить? — спросил Игорь.
— Нет, спасибо.
Она встала — пошла в сторону туалета, наверное. Лёгкая походка. Красные туфли на каблуке. Прошла мимо нашего стола, не посмотрев на меня. Зачем ей смотреть? Она, может, и не знает, кто я.
А может, знает. И всё равно не смотрит.
Светлана тронула меня за руку.
— Лен. Правда, пойдём выйдем.
— Я сказала — нормально.
Я убрала её руку.
Не грубо. Просто убрала.
Сделала ещё один глоток. Поставила бокал. Встала.
— Ты куда? — Светлана привстала следом.
— Сейчас вернусь.
* * *
Она стояла у раковины и поправляла помаду.
Красную.
Я вошла, закрыла за собой дверь. Туалет был маленький — два зеркала, три кабинки, запах чужих духов. Где-то капала вода. Тихо, методично. Кап. Кап.
Она посмотрела на меня в зеркало. Вежливо, мельком — как смотрят на незнакомых.
Я подошла к соседней раковине. Открыла кран. Руки под водой — холодная. Я держала их под струёй дольше, чем нужно. Просто держала.
В зеркале я видела нас обеих. Она — молодая, красная помада, лёгкий румянец. Я — чёрное платье, которое стало велико, и взгляд человека, который три месяца не спит нормально.
Она убрала помаду в сумочку.
Я подумала почему-то про зубную щётку. Про синюю щётку с обтрёпанной щетиной, которая стоит у меня в стакане. Странно думать об этом именно сейчас. Но я думала.
— Вы из бухгалтерии? — спросила она. Просто так. Светский разговор.
Голос у неё был приятный. Молодой.
Я выключила воду.
— Нет.
Помолчала секунду.
— Я Лена. Бывшая жена Серёжи.
Она застыла.
Не сильно — едва заметно. Рука с сумочкой чуть напряглась. Глаза в зеркале стали другими.
— А, — сказала она.
Одно слово.
Я посмотрела на неё — не в зеркало, а напрямую, развернувшись. Она была симпатичная. По-настоящему симпатичная, не просто молодая. И растерянная сейчас — это было видно.
Мне не было её жалко.
Мне вообще ничего не было. Просто тихо внутри. Как после того, как долго плачешь, а потом слёзы кончаются — и остаётся только усталость и пустота.
— Он уйдёт и от тебя, — сказала я. — Они уходят. Просто потом.
Она молчала.
— Это не угроза, — добавила я. — Просто чтобы ты знала.
Я взяла сумку. Открыла дверь.
Он уйдёт.
Не потому что я желаю ей плохого. А потому что я восемнадцать лет была уверена, что знаю этого человека. И оказалась неправа.
Она тоже не знает его. Ещё нет.
* * *
В зал я не вернулась.
Взяла пальто с вешалки, сказала охраннику у входа «спасибо, до свидания» — он удивился, но ничего не ответил. Вышла на улицу. Октябрь. Холодно, пахло мокрым асфальтом и листьями. Где-то совсем близко шумела Павелецкая.
Я шла и думала: надо было всё-таки выпить кофе перед уходом.
Глупая мысль. Но именно она крутилась в голове.
В метро было душно. Я стояла, держась за поручень, и смотрела в чёрное окно. Там отражалась женщина в чёрном платье. Немного велико. Серьги поблёскивают. Лицо спокойное.
Я не узнала себя сразу.
Потом узнала.
Дома я прошла прямо в ванную. Постояла перед раковиной. Взяла синюю щётку из стакана. Подержала в руках — секунду, не больше.
Выбросила.
Не потому что отпустила. Не потому что «исцелилась» или «стала новой собой» — это всё слова, которые говорят люди, которым нужно что-то красивое.
Просто потому что она капала на раковину. И мне надоело её видеть.
Я думала: может, это и есть начало. Не новая жизнь, не сильная женщина, не все те слова. Просто — выбросила щётку. Первый маленький шаг в никуда.
Или куда-то.
Пока не знаю куда.
Но щётки больше нет.
Она поступила правильно — или всё-таки перегнула, сказав это незнакомой девушке? А вы бы промолчали?
