Я сидела на той же скамейке, где сидела всегда.
Крайняя, у тополя. С облупившейся зелёной краской на спинке. Я знала каждую выбоину на этой дорожке — столько раз смотрела, как маленькие ножки в розовых сапожках бегут ко мне через весь двор.
Сашенька всегда бежала.
Увидит меня издалека — и бежит. Руки расставлены, косички болтаются, лицо всё в радости. «Ба-а-а!» — кричит на весь двор, не стесняясь. Я вставала навстречу, и она влетала в меня, как птица, которая долго летела домой.
Так было два года назад.
Сегодня она шла рядом с мамой. Спокойно шла, держала её за руку. Красивое пальто, новые ботинки — подросла. Я смотрела на неё и не сразу поняла, что жду того момента, когда она обернётся.
Не обернулась.
Прошла мимо. В трёх метрах от моей скамейки. Я даже дышать перестала — думала, сейчас увидит. Узнает. Побежит.
Юлия её не остановила. Даже головы не повернула.
Сашенька не побежала.
Она меня не узнала.
Я не знаю, сколько просидела после этого на скамейке. Тополь шумел. Детская площадка была пустая — качели скрипели сами по себе на ветру. Откуда-то тянуло жжёными листьями: кто-то жёг в соседнем дворе.
Я думала: может, она просто не посмотрела в ту сторону.
Я думала: дети бывают рассеянными.
Я думала что угодно, только не то, что было правдой.
Ей пять лет. Она помнила меня до трёх. Два года — это половина её жизни.
Два года меня планомерно вычёркивали. И я позволила.
Два года назад Юлия позвонила мне сама.
Вежливо, голос мягкий. Сказала: Юра устал мотаться с Сашей по всему городу, не лучше ли мне переехать к ним? Хотя бы на время. Пока малышка не подрастёт.
Я отказалась.
Не потому что не хотела помогать — я бы переехала в ту же минуту. Просто знала: жить под одной крышей с Юлией — значит жить по её правилам. А правила у неё были свои. Кормить по часам. Не баловать. Не давать сладкое без разрешения. Не читать на ночь «лишних» сказок — только одобренные мамой.
Я приезжала сама. Три раза в неделю. Брала Сашу в парк, в кино, к себе домой.
Сашенька знала дорогу к моему подъезду. Показывала пальцем: «Вон твой дом, ба». Знала, где у меня лежат карандаши. Знала, что в холодильнике всегда есть йогурт с клубникой.
Потом Юра получил новую работу. Они переехали в другой район. Сначала говорили — временно, аренда, присматриваются. Потом купили квартиру.
Я продолжала ездить. Полчаса на метро, потом автобус. Иногда Юлия открывала дверь сама и говорила, что Сашенька спит. Или нездорова. Или они уходят.
Я оставляла пакет с йогуртами и ехала обратно.
Однажды я приехала без предупреждения.
Не специально. Просто была в том районе — возила в ремонт сапоги, мастерская рядом. Подумала: зайду на минуту. Куплю Саше те шоколадки с орехами, которые она любит. Позвоню в домофон.
Юлия открыла не сразу. Долго.
— Татьяна Михайловна. — Голос у неё был ровный, как всегда. — Вы бы предупреждали.
— Я случайно рядом оказалась. Можно Сашу обнять?
— Она занята. У нас педагог приходит по вторникам.
Я посмотрела на часы. Четыре часа дня. Вторник.
— Хорошо. Я подожду внизу?
— Лучше не надо. — Пауза. — Она потом расстраивается, когда вы уходите. Плачет. Это её выбивает из режима.
Я стояла с пакетом в руках. Внутри было что-то тяжёлое, неудобное. Как будто я стою у чужой двери и прошу о чём-то, чего просить не должна.
— Юля. Я бабушка.
— Я знаю. — Снова эта пауза. — Передайте, я отдам ей сладкое после занятий.
Дверь закрылась.
Я спустилась по лестнице. Не на лифте — пешком. Второй этаж, первый, подъезд, улица. Шоколадки я отдала каким-то детям во дворе. Не помню, как решилась. Просто отдала и пошла к автобусной остановке.
Потом были ещё звонки. Я звонила Юре. Юра говорил: мама, ну ты понимаешь, Юля права, у Саши режим, нельзя сбивать. Я говорила: Юра, я не сбиваю. Он вздыхал. Говорил, что поговорит с женой.
— Я поговорю, — повторял он каждый раз.
Потом перестал брать трубку сразу. Отвечал через час. Потом через два.
Однажды написал сообщение: «Мам, давай договоримся заранее. Минимум за три дня». За три дня. Я перечитала это несколько раз. Моя мама никогда не просила меня предупреждать за три дня.
Я думала: он просто под давлением. Он любит Сашу. Он любит меня. Он разберётся.
Я записалась на платные занятия по рисованию. Юля говорила, что у Сашеньки способности. Думала: стану интересной бабушкой. Той, к которой хочется идти. Куплю альбомы, краски, будем рисовать вместе.
Саша пришла один раз.
Нарисовала кошку. Сказала: «Красиво». Ушла через час — Юля написала, что пора домой.
Больше они не приезжали.
В конце сентября я шла через соседний двор с сумкой из «Пятёрочки».
Купила молоко, хлеб, гречку. Обычный вторник. Тополя уже пожелтели, асфальт был мокрый после дождя. Я шла и думала: надо позвонить Юре. Давно не звонила. Может, договоримся на выходные.
Тогда я их и увидела.
Юлия стояла у детской горки и говорила по телефону. Сашенька лазила по турнику рядом. Я остановилась у забора. Не специально подслушивать — просто ноги остановились сами.
— …нет, я говорю, всё нормально… — голос у Юлии был расслабленный, домашний. — Она уже не спрашивает про бабу Таню. Вот увидишь, дети забывают быстро. Я же говорила Юре с самого начала.
Молоко было холодным через пакет.
Я держала сумку обеими руками и смотрела на Сашеньку. Она висела на перекладине. Язык высунут от усилия. Маленькие руки в варежках — синих, с белыми снежинками. Я не знала, что у неё теперь такие варежки. Я не знала ничего про её варежки.
«Она уже не спрашивает».
Я думала про альбом с рисунками. Он лежал у меня дома, на полке. Там была кошка — та самая, с одного занятия. Я берегла его. Думала: придёт ещё раз, нарисуем продолжение.
Юлия убрала телефон в карман и что-то сказала дочери. Сашенька спрыгнула с турника. Засмеялась — громко, по-детски, на весь двор.
Такой смех я помнила. Только раньше этот смех летел ко мне.
— Ни разу за месяц, — сказала Юлия уже другому или тому же — я не следила. — Совсем не упоминает.
Ни разу за месяц.
Я сделала шаг назад. Потом ещё. Повернулась и пошла к своему подъезду. Медленно, потому что ноги были как чужие. Молоко грело руки сквозь пакет — или мне казалось.
У подъезда я остановилась.
Достала телефон. Хотела позвонить Юре. Смотрела на его имя.
Убрала телефон обратно.
Вечером я сидела на кухне одна.
Чай остыл. Я не заметила. Смотрела в окно: там был двор, тополь, та самая скамейка с облупившейся краской. Совсем стемнело.
Я думала про то, как она бежала. Маленькая, смешная. Руки в стороны, косички — во все стороны. «Ба-а-а!»
Может, она и сейчас иногда вспоминает. Какой-то запах, какое-то слово. Дети помнят не словами — они помнят телом. Запахом. Теплом.
Может, когда-нибудь она спросит маму: а была у меня какая-то бабушка? Другая?
А может, не спросит.
Я встала, вылила остывший чай в раковину. Налила новый. Поставила на плиту кастрюлю — надо было что-то сварить на ужин. Картошка была. Лук. Морковка.
Я чистила картошку и думала о том, что надо позвонить Юре.
Не завтра. Потом. Когда найду слова.
Не про Сашу. Не про Юлию. Просто позвонить сыну и сказать: Юра, я скучаю. Я хочу тебя видеть.
Может, он возьмёт трубку.
Кастрюля начала кипеть. Я убавила огонь. За окном шумел тополь — его всегда слышно, когда ветер.
Сашеньке пять лет.
Я помню её в три. Помню, как она бежала. Как кричала «Ба-а-а!» на весь двор.
Она меня не узнала. И это — уже не её вина.
Юлия добилась своего. Тихо, без скандалов, без суда. Просто переехала, сменила садик, наняла другую няню. И два года терпеливо ждала, пока ребёнок забудет.
Дети забывают быстро. Она была права.
Имеет ли мать право решать, кого будет помнить её ребёнок? Или бабушка сама виновата — надо было настоять, бороться, не уступать?
