Чужой мужчина в грязных ботинках стоял посреди моей прихожей и держал за угол царгу от двуспальной кровати. Второй мужчина, пониже и в кепке, пыхтел с другой стороны. Они пытались развернуться в узком коридоре нашей пятиэтажки, царапая обои.
Я стояла на пороге с пакетом из «Магнита». Ручки пакета резали пальцы. Внутри перекатывалась банка горошка.
— Левее бери, ну куда ты прешь, — скомандовал тот, что в кепке. — Хозяйка, дай пройти.
Я сделала шаг назад, на лестничную клетку. Мужчины вынесли деревянный каркас, следом — ламели. Из кухни, вытирая руки вафельным полотенцем, вышла Галина Ивановна. Моя бывшая свекровь. Та самая, которую я пустила пожить на пару недель прошлой осенью, потому что ей делали ремонт после залива, а сын — мой бывший муж Денис — перестал брать трубку.
Она окинула взглядом пустой коридор, поправила съехавшую на бок заколку в седых волосах и кивнула мне.
— Аня, ты сегодня рано.
Я смотрела поверх её плеча. Дверь в мою спальню была открыта. Там, где последние восемь лет стояла широкая кровать с ортопедическим матрасом, зияла пустота. На полу лежал прямоугольник чистой пыли. А у противоположной стены красовался новый, обитый дешевой серой рогожкой диван-книжка.
Галина Ивановна перехватила мой взгляд.
— Грузчики с Авито, — спокойно пояснила она. — Я твою бандуру продала. Десять тысяч дали, представляешь? И диван вот привезли. Сразу с доставкой.
Я перевела взгляд на её лицо. На спокойные, чуть выцветшие глаза. На поджатые губы. Полгода. Ровно шесть месяцев она спала в моей гостиной, пила мой чай, жаловалась на давление и на то, как несправедлив к ней родной сын. Я потратила сто двадцать тысяч на её протезирование в частной клинике на соседней улице и продукты, чтобы «маме было комфортно».
Тогда я ещё не понимала, чем закончится эта перестановка.
На кухне пахло жареным луком и корвалолом. Галина Ивановна стояла у плиты и методично помешивала борщ. Мой борщ, из продуктов, которые я купила вчера после смены.
Я сидела за столом. Пакет так и остался в коридоре.
— Анечка, ну посуди сама, — она убавила огонь и повернулась ко мне. Голос звучал мягко, почти по-родственному. — Ты же на работе до ночи. Приходишь, падаешь. Зачем тебе этот аэродром на полкомнаты? Ты же всё равно одна спишь.
Я молчала. Смотрела на клеёнку со стертым рисунком подсолнухов.
— А диванчик аккуратный, — продолжала она, наливая чай в мою любимую синюю кружку. — Складывается. Места сразу сколько появилось! Можно хоть зарядку делать. Я же о тебе забочусь. Да и мне со спиной на твоем матрасе тяжело было бы, если что.
— Если что? — мой голос прозвучал глухо.
— Ну, мало ли, — она поставила кружку передо мной. Тепло от керамики коснулось моих пальцев, но я их убрала. — Вдруг мне полежать днем захочется. В гостиной телевизор мешает, когда работает. А там тишина. Разве тебе жалко для старого человека удобства? Я же не чужая тебе, Ань. Двенадцать лет с моим Денисом прожила.
Она вздохнула, села напротив и погладила край стола. В этот момент она не выглядела монстром. Обычная уставшая женщина. Мать, которая скучает по сыну и пытается как-то обустроить свой быт в чужом доме. Я даже почувствовала укол совести. Может, она права? Я действительно прихожу домой только спать. Денис ушел к другой год назад. Кровать была куплена еще с ним. На ней мы спали, на ней ругались, на ней я плакала, когда собирала его вещи.
Может, Галина Ивановна просто избавила меня от якоря? Сделала то, на что у меня самой не хватало духу?
Я встала. Подошла к раковине, взяла губку и начала остервенело тереть и без того чистую столешницу. Пятно от заварки не оттиралось. Я терла сильнее.
— Деньги за кровать я грузчикам отдала, за доставку дивана, — бросила она мне в спину. — Там еще тысяча осталась, я хлеба купила и молока.
Я кивнула, не оборачиваясь. Вода шумела. Губка скрипела по пластику.
Вечером я зашла в ванную. Включила стиральную машинку. Шум воды заглушал шаги.
Я вышла в коридор, чтобы забрать забытое в кармане пальто зарядное устройство. Свет в гостиной не горел, но дверь была приоткрыта. Полоска света от уличного фонаря падала на стену.
Оттуда доносился голос Галины Ивановны. Говорила она тихо, но в ночной тишине хрущёвки слова звучали отчетливо.
— Да, сынок. Всё сделала, как договаривались.
Я замерла. Рука с проводом так и осталась висеть в воздухе.
— Выкинула её кровать. Диван поставила, хороший, широкий. Тебе с Алиной удобно будет. — Пауза. — Да потерпит она. Куда она денется? Квартира хоть и её, но она мягкая, ты же знаешь. Скажешь, что у Алины проблемы с арендой, поживете месяцок у нас. Я в гостиной, вы в спальне.
Я стояла в темноте. Дыхание сбилось.
— Конечно, пустит. Я ей сегодня сказала, что о ней забочусь. Она даже не пискнула. Совесть у неё больная, всё хорошей хочет быть. Боится, что соседи скажут — старую свекровь выгнала. Так что давай, собирайте вещи. В выходные жду.
Она рассмеялась. Тихо, довольно.
Я сделала шаг назад. Наступила на пластиковый язычок от кроссовка. Звук показался мне оглушительным, но Галина Ивановна продолжала говорить.
Я вернулась в ванную. Закрыла дверь. Села на край ванны.
Двенадцать лет брака. Год после развода. Сто двадцать тысяч на зубы. Шесть месяцев она жила здесь, ела мой суп, спала под моим пледом. И всё это время она расчищала плацдарм для сына и его новой женщины. В моей квартире.
В голове мелькнула постыдная мысль: а ведь я правда боялась. Боялась, что если выставлю её с чемоданами, все общие знакомые скажут, что я обиженная неудачница, которая отыгрывается на старой матери бывшего мужа. Не хотела признавать, что годы заботы об этой семье ушли впустую. В глубине души я всё ещё надеялась, что если буду хорошей, они поймут, кого потеряли.
Я достала из кармана чек из аптеки. Галина Ивановна просила купить ей дорогие витамины. Три тысячи восемьсот рублей. Я медленно сложила бумажку пополам. Потом еще раз. И еще. Пока она не превратилась в плотный, жесткий квадрат, режущий подушечки пальцев.
Я толкнула дверь в спальню.
Галина Ивановна сидела на новом диване и расстилала постельное белье. Моё белье. С мелкими синими цветами.
Я остановилась в метре от неё.
В нос ударил резкий химический запах дешевого поролона и заводского клея. Этот запах перебивал привычный аромат стирального порошка. За окном гудел ночной трамвай — тяжелый, вибрирующий звук, от которого мелко дрожало стекло в старой деревянной раме. Мои пальцы, сжимавшие телефон, были ледяными и абсолютно бесчувственными, словно чужими. Я смотрела на её руки. На тонкую золотую цепочку браслета, который подарила ей на пятидесятилетие. Одно звено было перекручено. Я не могла отвести от него взгляд. Нужно было сказать что-то важное, но в голове крутилась только одна нелепая мысль: надо не забыть передать показания счетчиков за воду. Двадцатое число завтра.
— Что ты стоишь в темноте? — Галина Ивановна вздрогнула, заметив меня. — Напугала.
— У Алины проблемы с арендой? — спросила я. Голос был ровным. Никаких криков. Никаких слез.
Она замерла с наволочкой в руках. Её лицо в тусклом свете ночника вдруг стало очень старым.
— Ты… ты подслушивала?
— У Алины проблемы с арендой? — повторила я.
Галина Ивановна выпрямилась. Бросила наволочку на диван. В её глазах больше не было родственной мягкости.
— А хоть бы и так! — голос сорвался на визг. — Мой сын по съемным углам мыкается, пока ты тут одна в двух комнатах жируешь! Могла бы и подвинуться! Двенадцать лет он на тебя потратил!
— Квартира куплена до брака. Моим отцом.
— И что?! Мы семья!
— Были, — я шагнула вперед. Запах клея стал сильнее. — Собирайте вещи. Сейчас.
Она открыла рот, потом закрыла.
— На ночь глядя? Ты на улицу меня выгонишь?
— Выгоню.
— Я Денису позвоню! Он приедет!
— Пусть приезжает. Заодно диван заберет. Я его на помойку выставлю утром.
Я развернулась и вышла из комнаты.
Она собиралась два часа. Громыхала дверцами шкафа, швыряла вещи в чемодан. Плакала в коридоре, причитая о том, какие нынче пошли жестокие люди и как Бог меня накажет.
Я сидела на кухне и смотрела в окно.
Около полуночи за ней приехал Денис. Он не стал подниматься — видимо, Галина Ивановна всё-таки успела ему позвонить и рассказать, что план провалился. Она спускалась по лестнице, волоча за собой сумку на колесиках. Стук колес по бетонным ступеням раздавался гулко, отдаваясь в висках.
Хлопнула подъездная дверь. Взвизгнул мотор чужой машины под окном.
Я осталась одна.
Я думала, что почувствую радость. Или хотя бы облегчение. Но внутри было пусто. Квартира казалась огромной и чужой. В спальне стоял уродливый серый диван, который мне теперь предстояло как-то выносить. В мусорном ведре лежали чеки за витамины.
Стало легче. И страшнее — одновременно. Больше не за кого было прятаться. Больше не нужно было играть в хорошую, понимающую, всепрощающую женщину.
Я зашла на кухню выключить свет. На столе всё ещё стояла моя синяя кружка с остывшим чаем. Рядом лежал забытый ею блистер от таблеток. Я смахнула его в мусорку.
Тридцать восемь лет — это возраст, когда наконец-то перестаешь покупать любовь за свой счет.
