За стеной снова завыли.
Это был не лай. Не скулёж. Это был тягучий, вибрирующий звук, от которого внутри всё сжималось в тугой узел. Собака из шестьдесят четвёртой квартиры заводила свою песню ровно в девять утра, когда хлопала входная дверь, и замолкала только к шести вечера.
Телефон на кухонном столе вибрировал не переставая.
Сил больше нет! У меня ребёнок проснулся!
Кто-нибудь вызовет полицию на этого урода?
Он вообще с ней гуляет?
В домовом чате «Панелька на Строителей» за одно утро скопилось сорок гневных сообщений. И все они были адресованы одному человеку — молчаливому мужчине с третьего этажа.
Девяносто дней мы слушали этот вой. Три месяца моя жизнь, как и жизнь всего подъезда, подчинялась расписанию чужого животного. Мой шестилетний сын Артём стал дёрганым, отказывался спать днём, вздрагивал от каждого шороха. Муж только отмахивался — он работал в офисе и этот кошмар не заставал.
А я работала из дома. И я медленно сходила с ума.
Мы потратили пятнадцать тысяч на звукоизоляцию стены в детской. Приходили рабочие, клеили какие-то панели, зашивали гипсокартоном. Деньги улетели в трубу — вой старого спаниеля прошивал панели так же легко, как и голый бетон.
Но хуже всего было то, что я чувствовала себя в ловушке. Я была председателем совета дома. Я должна была это решить. Соседки писали мне в личку, требовали действий. А я не могла сделать ничего. Боялась показаться слабой, боялась признать, что ситуация вышла из-под контроля. И в глубине души мне было стыдно, что я так ненавижу животное.
Но тогда я ещё не знала, чем закончится моя попытка быть «хорошей старшей по дому».
С Виктором, хозяином собаки, мы столкнулись у почтовых ящиков в пятницу.
Он стоял спиной ко мне, долго и тупо глядя на квитанцию за коммуналку. Высокий, сутулый, в потёртой куртке. В его позе была какая-то тяжёлая, глухая усталость. Но мне было не до сочувствия. В руках у меня оттягивали плечи два пакета из «Пятёрочки», а в ушах до сих пор стоял утренний собачий концерт.
— Виктор, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нам нужно поговорить. О вашей собаке.
Он медленно повернул голову. Посмотрел на меня. У него были абсолютно пустые, выцветшие глаза. Так смотрят сквозь стекло в вагоне метро.
— Я занят, — бросил он тихо и сделал шаг к лестнице.
— Весь подъезд занят тем, что слушает вашу собаку! — Мой голос предательски дрогнул и сорвался на крик. — У людей дети! Вы обязаны что-то сделать. Надеть на неё ошейник антилай. Нанять выгульщика. Отдать её, в конце концов!
Он остановился на ступеньке. Его плечи напряглись.
— Я не отдам её, — процедил он, не оборачиваясь. — А ошейник бьёт током. Она старая.
— А мы молодые, значит, можем терпеть?
Он ничего не ответил. Просто пошёл наверх.
Сначала я просто замечала, что он ни с кем не здоровается. Потом стало странно, что в его окнах почти никогда не горит свет по вечерам. А потом я узнала его главный секрет. Соседка с первого этажа, курящая у подъезда, сказала: «А наш-то немой свою псину в три часа ночи выгуливает. Выскочит, минут десять по газону потаскает, и обратно шмыг».
В ту ночь я решила, что поймаю его.
На часах было 2:45. На кухне гудел холодильник.
Я сидела в темноте, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем. Десять минут назад Артём снова проснулся с плачем — ему приснилась воющая собака. Я дала ему воды, погладила по голове, а сама пошла на кухню. Злость внутри была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками.
За окном скрипнула подъездная дверь.
Я придвинулась к стеклу. В свете фонаря появилась мужская фигура. Виктор. На поводке рядом с ним семенил старый, облезлый русский спаниель. Собака шла тяжело, припадая на задние лапы. Виктор довёл её до клочка травы у забора, остановился и закурил.
Я накинула пуховик прямо поверх пижамы, всунула ноги в зимние ботинки и вышла в подъезд.
Холодный воздух ударил в лицо, когда я распахнула металлическую дверь. Виктор вздрогнул и обернулся. Собака даже не подняла голову.
— Вы издеваетесь над нами? — начала я с ходу, сжимая кулаки в карманах пуховика.
Виктор бросил сигарету в снег.
— Елена, идите домой. Холодно.
— Я пойду домой, когда вы скажете, когда это закончится! — Я сделала шаг к нему. — Вы днём на работе, она воет. Ночью вы её выводите, когда никто не видит. Вы понимаете, что мы уже коллективную жалобу участковому пишем?
— Пишите, — глухо ответил он. — Штраф я заплачу.
Я смотрела на него и вдруг поймала себя на странной мысли. Он не защищался. Он не нападал в ответ. Он стоял, опустив плечи, как человек, который заранее согласен с любым ударом. Может, я сама перегибаю? Может, стоило нормально поговорить днём? Но перед глазами тут же встало заплаканное лицо моего сына. Нет. Мне удобнее было злиться.
— Штраф не поможет, — отрезала я. — Если надо, мы вызовем опеку над животными. Скажем, что вы её истязаете. Собака воет целыми днями — это признак жестокого обращения.
Виктор резко поднял голову. В его пустых глазах наконец-то появилось что-то живое. Страх.
— Не надо опеку, — голос его надломился. — Пожалуйста.
Он дёрнул поводок. Собака неуклюже переступила лапами и прижалась к его ноге.
— Тогда решайте проблему! — Я уже не могла остановиться. — Сдайте её в приют! Усыпите, если она больна!
Виктор посмотрел на меня. Долго. Не моргая.
— Она не больна, — сказал он тихо. — Она ждёт Лену. Мою жену.
Улица вдруг стала абсолютно тихой.
Где-то вдалеке проехала машина. Фонарь над нами моргнул и погас на секунду.
Я смотрела на собаку. У неё были мутные, белесые глаза. Она была слепая.
Мороз щипал щёки. Во рту появился мерзкий металлический привкус. Я стояла в своей смешной розовой пижаме, торчащей из-под пуховика, и чувствовала, как земля медленно уплывает из-под ног.
— Лена умерла в октябре, — голос Виктора был ровным, как механическая запись. — Онкология. Сгорела за месяц.
Он опустился на корточки прямо в снег. Без перчаток. Положил большую руку на голову собаки. Спаниель ткнулся носом в его ладонь.
— Её зовут Герда. Лена купила её щенком десять лет назад. Они всегда были вместе. Когда меня не было, когда я был в командировках. — Он гладил собаку, не глядя на меня. — А теперь Лены нет. Герда ослепла год назад. Она не понимает, куда делась хозяйка. Запах остался, а человека нет. И когда я ухожу на работу, она думает, что осталась одна навсегда. И плачет.
Я молчала. Слова застряли где-то в районе солнечного сплетения.
— Я не могу её отдать, — продолжил Виктор. — Это всё, что у меня от жены осталось. Я гуляю с ней ночью, потому что днём она боится звуков машин. Я пытался нанимать няню собачью. Герда никого не подпускает, кусается со страху.
Он встал. Отряхнул колени.
— Простите нас, Елена. Мы постараемся как-то… дожить. Ей недолго осталось.
Он потянул поводок. Они медленно пошли к подъезду.
А я осталась стоять на морозе. Я думала: вот оно. Вот то самое оправдание, против которого нет оружия. Горе. Настоящее, чёрное, раздавливающее горе. Как я могу теперь злиться на него? Как я могу требовать тишины, когда у человека рухнул мир?
Я подняла голову. Мои окна на третьем этаже были тёмными. Только в детской горел маленький ночник.
Там спал мой сын. Который завтра снова проснётся от жуткого, потустороннего воя. Который снова будет плакать. Который ни в чём не виноват.
На следующий день я проснулась в восемь. Муж уже ушёл. Артём сидел на ковре и собирал лего.
В 9:05 хлопнула дверь на лестничной клетке. Виктор ушёл на работу.
В 9:15 за стеной раздался первый протяжный звук.
Герда начала свою песню.
Артём вздрогнул. Деталька лего выпала из его рук. Он посмотрел на меня огромными испуганными глазами и закрыл уши ладонями.
Я подошла к столу. Открыла ноутбук. Зашла на портал электронных обращений.
Руки не дрожали. Я чётко и быстро заполнила форму. Указала адрес. Квартиру. Описала проблему: «Регулярное нарушение закона о тишине. Прошу провести проверку условий содержания животного и принять меры административного воздействия».
Прикрепила аудиозаписи воя, которые соседи скидывали в чат.
Нажала кнопку «Отправить».
Система выдала зелёную галочку: «Ваше обращение принято».
Вечером муж спросил, почему я такая дёрганая. Я рассказала ему всё. И про ночной разговор, и про умершую жену, и про моё заявление.
Он смотрел на меня так, будто увидел впервые в жизни.
— Ты написала на него бумагу? Зная всё это? — тихо спросил он. — Лен, это же подлость. Человеку и так жить не хочется.
— А моему ребёнку хочется спать, — отрезала я.
Я закрыла дверь в детскую. Тихо. Без скандала.
Я не знаю, правильно ли я поступила. Наверное, кто-то скажет, что я бездушная тварь. Что чужого горя для меня не существует. Но я сделала свой выбор.
Его горе — это его горе. Оно страшное. Оно несправедливое.
Но оно не даёт ему права разрушать мою семью.
Как вы считаете, я поступила правильно, защищая покой своего ребёнка? Или должна была забрать заявление и терпеть из сочувствия к вдовцу?
Поделитесь своим мнением в комментариях. Не забудьте поставить лайк и подписаться на канал, если история вас зацепила.
