Ржавые петли скрипнули в последний раз. Виктор бросил старую деревянную калитку на траву, прямо на грядку с клубникой.
Я смотрела, как он разматывает рулон зелёной сетки-рабицы. Брат работал молча, сосредоточенно. Он прикручивал проволоку к столбам, наглухо перекрывая проход между нашими половинами дачи. Дачи, которая ещё два года назад была единым целым. Нашим с ним детством.
— Алине нужна приватность, — сказал он, не оборачиваясь. — Сама понимаешь, она молодая, хочет загорать спокойно. А ты вечно тут ходишь со своими лейками.
Я кивнула. Сглотнула сухой комок в горле. Пять лет я ездила к маме каждые выходные. Мыла, кормила, переворачивала. Виктор появлялся раз в месяц, привозил пакет фруктов, целовал маму в лоб и уезжал, ссылаясь на занятость. Когда мамы не стало, участок поделили поровну. Три сотки мне, три — брату. Я не спорила.
Но эта сетка… Она выглядела как тюремная ограда. Она резала по живому. И чтобы не видеть её, не видеть спину брата, отгородившегося от меня, я поехала в питомник. Тридцать тысяч ушло на саженцы английских плетистых роз. Я посадила их плотным рядом вдоль всей рабицы со своей стороны. Удобряла, укрывала на зиму, лечила от тли.
Я просто хотела закрыть эту рану цветами.
И они зацвели. На следующий год сетка исчезла под густым зелёным ковром, усыпанным тяжёлыми, бархатными бутонами. Аромат стоял такой, что кружилась голова. Но тогда я ещё не знала, что красота станет поводом для новой войны.
───⊰✫⊱───
Сначала я просто замечала странности.
Выхожу утром полоть грядки — а на той стороне, у самых роз, стоит шезлонг Алины. Жена брата, на десять лет младше меня, лежала с телефоном и постоянно меняла позы. Розы перевешивались через сетку на их сторону, создавая идеальный фон.
Потом стало хуже. Алина начала водить экскурсии. Приезжали её подруги, они становились спиной к сетке, прямо вплотную к моим цветам, и делали десятки кадров. Я слышала обрывки фраз: «Да, это наш розарий», «Витя сам землю привозил», «Такой сорт редкий, еле достали».
Я стояла в теплице с грязными руками, слушала это и молчала. Мне было не жалко. Пусть фотографируются. Но внутри что-то царапало.
Четыре раза за июль она просила срезать букет. Не просила — требовала. Подходила к сетке, стучала по ней наманикюренным пальцем.
— Аня, отрежь мне вон те три ветки, — говорила Алина. — У нас вечером гости, мне на стол поставить надо. Только режь подлиннее.
Я молча брала секатор. Срезала. Передавала через верх рабицы. Виктор стоял рядом и одобрительно кивал: мол, молодец сестра, не жадничаешь.
Я оправдывала их. Думала: ну что мне, жалко? Цветов много. Мы же семья. У меня никого нет, кроме брата. Если я начну скандалить из-за кустов, я стану той самой сумасшедшей одинокой тёткой, которой только с грядками и разговаривать. Я боялась этого клейма. Боялась стать жалкой.
───⊰✫⊱───
Всё рухнуло в пятницу вечером.
Я сидела на веранде. Чистила молодую картошку. Стемнело. Со стороны брата хлопнула дверца машины — они приехали на выходные. Через десять минут в обход, по улице, к моей калитке подошли Виктор и Алина.
Брат вошёл по-хозяйски. Сел на скамейку. Алина осталась стоять, скрестив руки на груди.
— Ань, тут такое дело, — начал Виктор, глядя куда-то на картофельные очистки. — У Алины завтра день рождения. Юбилей, тридцать лет. Будет много людей. Шатер привезём, кейтеринг.
— Поздравляю, — тихо сказала я.
— Да, спасибо, — вмешалась Алина. — Анна, мы хотели попросить. Вы не могли бы завтра уехать в город? Ну, с утра пораньше.
Нож замер в моей руке.
— Уехать? С моей дачи?
— Ну поймите правильно, — Алина вздохнула с таким видом, будто объясняла первокласснице прописные истины. — У нас дресс-код. Белая вечеринка. Фотограф будет работать. А вы тут… в галошах, с тяпкой. Это испортит всю эстетику. К тому же, гости будут гулять по участку. Мы зону отдыха как раз у роз делаем.
Я посмотрела на брата. Он отвёл глаза, но кивнул.
Может, я правда мешаю? Может, я со своими грядками и старыми футболками действительно выгляжу убого на фоне их глянцевой жизни? Я живу в этой земле, чтобы не сойти с ума от одиночества. А они просто хотят праздника.
— А ещё, — добавил Виктор, осмелев. — Дай ключи от своей калитки. Мы стол поставим у себя, а фотографироваться гости будут ходить на твою сторону. Там ракурс лучше. Цветы-то растут на два участка, корни общие, значит, и розарий общий. Мама бы хотела, чтобы мы делились.
Мама бы хотела.
Эти три слова ударили под дых. Когда мама лежала после инсульта, Виктор ни разу не поменял ей памперс. Он брезговал. Он стоял в коридоре и дышал через рот.
— Общие, значит, — медленно произнесла я.
— Ну да, — Виктор пожал плечами. — Земля-то одна. Что ты начинаешь? Не чужие люди. Мы тебе в воскресенье шашлыка оставим.
Он ждал, что я кивну. Как кивала всегда. Как кивнула, когда он заколотил проход. Как кивала, когда он забрал мамину библиотеку и продал её букинистам.
— Хорошо, — сказала я. — Меня завтра здесь не будет. Гостей твоих я не смущу.
Они ушли довольные. Я слышала, как Алина за забором звонко смеялась, обсуждая с кем-то по телефону доставку льда.
───⊰✫⊱───
Я сидела над тазом с картошкой. Вода остыла.
Свет от фонаря падал на край стола. Жук полз по алюминиевой миске. Зелёный, с металлическим отливом. Он перебирал лапками, срывался и снова лез вверх.
Пахло укропом. Влажной землей. И сладким, удушливым запахом роз. Я смотрела на свои руки. Въевшаяся земля под ногтями. Мозоли от секатора. Я отдала этой земле всю себя, чтобы заглушить боль от потери. А они решили сделать из моей боли фотозону.
Внутри было пусто. Ни злости, ни слёз. Только холодная, звенящая ясность.
Я достала телефон. Нашла номер бригады из соседнего посёлка, которые весной чистили мне колодец. Посмотрела на часы — одиннадцать вечера. Плевать. Нажала вызов.
В шесть утра, когда на половине брата была абсолютная тишина, к моей калитке подъехал грузовик и мини-экскаватор.
Четверо крепких мужиков зашли на участок. Я показала им фронт работ.
— Прямо с корнями? — удивился бригадир, глядя на трехметровые цветущие плети. — Хозяйка, жалко же. Красота какая.
— С корнями, — ровно сказала я. — Подчистую. Грузите в кузов, заберёте себе или выкинете. Мне всё равно.
Ковш экскаватора с хрустом вошёл в землю.
Я не смотрела, как падают бархатные цветы. Я смотрела на рабицу, которая снова становилась голой и ржавой. Через два часа от розария осталась широкая траншея с перерубленными корнями.
Брат и Алина спали. У них стояли стеклопакеты, а экскаватор работал на малых оборотах.
В десять утра привезли профнастил. Серый. Глухой. Двухметровый. Рабочие бурили лунки, месили бетон, ставили столбы. Листы металла ложились один за другим, наглухо закрывая чужой участок.
Я расплатилась. Собрала сумку. Закрыла дом на два оборота.
В двенадцать часов я села в такси. Оглянулась. Вместо цветущей живой стены теперь стояла уродливая, серая, железная баррикада. Приватность была обеспечена на сто процентов.
───⊰✫⊱───
В три часа дня мой телефон начал разрываться.
Двадцать пропущенных от Виктора. Десять от Алины. Сообщения сыпались одно за другим.
Ты больная?! Что ты наделала?!
У Алины истерика, гости через час приедут!
Ты нам праздник сорвала, дрянь!
Я не отвечала. Я шла по набережной в городе, смотрела на воду и ела мороженое. Пломбир был холодным и сладким.
Вечером мне прислала сообщение двоюродная сестра, которая была в числе гостей:
Анька, это жесть. Они там шатёр поставили прямо напротив твоего серого забора. Алина рыдала в туалете. Витя пил. Праздник как на стройке прошёл. Зачем ты так? Могла бы просто не давать ключи.
Я удалила переписку.
С тех пор прошёл год. Брат со мной не разговаривает. На дачу они приезжают редко — без зелени их половина превратилась в душную коробку. Я посадила новые розы, но уже с другой стороны дома. Там, где их вижу только я.
Правильно ли я поступила? Не знаю. Родственники говорят, что я сошла с ума из-за кустов. Что я перечеркнула семью ради принципа.
Но я смотрю на свои руки. Они всё ещё в царапинах от шипов. И впервые за долгие годы мне не стыдно за эти руки. Я потеряла брата. Но, кажется, нашла себя.
А как бы вы поступили, если бы ваш труд решили использовать как бесплатную декорацию?
