Двенадцать лет.
Я не считала. Просто жила.
В шесть утра — каша, сборы, школа. В три — из школы, уроки, кружки. В семь — ужин на четверых, потому что Виктория с Денисом приходили поздно. Я мыла посуду, пока они рассказывали друг другу про свои дела. Я гладила рубашки Дениса, пока Виктория принимала душ. Я укладывала Машу и Тёму, пока мои дети отдыхали.
Они не просили меня об этом. Я сама пришла.
Виктория позвонила, когда Маше было три месяца:
— Мам, ты же не работаешь. Посиди с ней немного. Мне проект сдавать.
Немного растянулось на двенадцать лет.
Я думала — так и должно быть. Мать помогает дочери. Бабушка любит внуков. Всё правильно. Всё по-людски.
Инфаркт случился в четверг, в половине восьмого утра. Я как раз разогревала овсянку для Тёмы.
Скорую вызвала соседка с третьего этажа — Лариса. Она услышала, как я упала.
Виктории позвонили из больницы. Она приехала через два часа — прямо с совещания, в пальто, с телефоном у уха. Зашла в палату, посмотрела на капельницу, на мои руки поверх одеяла, и сказала:
— Ну слава богу. Живая.
Потом вышла в коридор — говорить по телефону.
Я лежала и смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещиной у окна. Я успела её изучить за первые сутки.
Денис приехал вечером. Принёс пакет с соком и печеньем. Поставил на тумбочку. Сказал: «Если что надо — звони». Ушёл через двадцать минут. У него были дети.
Мои внуки не приехали ни разу.
На третий день я почувствовала себя лучше.
На четвёртый день принесли цветы. Курьер в оранжевой куртке зашёл в палату, сунул мне тюльпаны и попросил расписаться в телефоне. Я расписалась. Он ушёл, не сняв шапки.
К тюльпанам была привязана карточка. «Поправляйся скорее. Виктория, Денис, Маша, Тёма».
Маша умеет писать от руки. Ей тринадцать лет.
Но карточка была напечатана.
Я положила тюльпаны на тумбочку рядом с Денисовым соком. Лежала и думала: она заказала через приложение. Выбрала букет, написала текст, нажала кнопку. Пять минут.
Потом вошла соседка по палате — Нина Павловна, семьдесят два года, перелом шейки бедра. Посмотрела на цветы.
— От детей?
— Да.
— Красивые.
Я кивнула.
Нина Павловна помолчала, потом сказала:
— Ко мне сын каждый день приходит. С работы — прямо сюда. Я ему говорю: не надо, устал. А он говорит: надо.
Я отвернулась к окну.
В окне было небо. Серое, февральское. По стеклу шёл дождь.
Виктория позвонила на пятый день. Я взяла трубку.
— Мам, как ты?
— Лучше.
— Врач что говорит?
— Говорит, ещё недели две.
— Две недели… — она помолчала. — Мам, а Тёму кто будет забирать из секции? Я не успеваю в пять.
Я не сразу поняла, что она спрашивает.
— Виктория.
— Ну что? Я просто спрашиваю. Может, Лариса твоя?
— Я в больнице.
— Я знаю, что в больнице. Я и спрашиваю — кто вместо тебя.
Руки похолодели. Не от обиды — от чего-то другого. От ощущения, которое трудно назвать словом.
— Не знаю, — сказала я. — Это ваш сын.
Виктория вздохнула:
— Ладно. Разберёмся.
И повесила трубку.
Я смотрела на телефон в руке. Экран погас. Тюльпаны на тумбочке начали чуть подвядать — я заметила это только сейчас.
Двенадцать лет я забирала Тёму из секции. Двенадцать лет это было моим делом, само собой разумеющимся. И за двенадцать лет никто ни разу не спросил: а тебе не тяжело? А ты не устала? А чего хочешь ты?
Я думала, что так и должно быть. Что молчание — это и есть согласие. Что если делаешь — значит, можешь. Значит, хочешь.
Нина Павловна дремала на соседней кровати. На её тумбочке стояли мандарины — сын принёс вчера. Они пахли на всю палату.
На шестой день Виктория приехала.
Вошла быстро, скинула пальто на стул, достала из пакета домашние котлеты в контейнере.
— Вот, сделала. Ешь, пока тёплые.
— Спасибо.
Она села. Посмотрела на капельницу, на тюльпаны, которые уже совсем опустили головы.
— Надо было свежие принести, — сказала она про цветы. — Эти уже…
— Ничего.
Помолчали.
Для тех, кто любит читать рассказы в Дзен:
Потом у неё зазвонил телефон. Она посмотрела на экран и сказала:
— Прости, надо взять. Рабочее.
Вышла в коридор.
Дверь осталась приоткрытой.
Я лежала. В палате пахло котлетами и хлоркой. За окном всё так же шёл дождь — уже шестой день подряд. Нина Павловна ушла на процедуры, и я была одна.
Голос Виктории доносился из коридора — негромкий, деловой. Потом другой разговор. Потом она засмеялась над чем-то.
А потом я услышала:
— Да нет, Дениска, я в больнице у мамы. Ну да, зашла. Слушай, ну что я могу сделать — лежит, капельница… Я же прислала цветы. Чего она хочет ещё — я работаю. Пусть медсёстры смотрят, для этого и платим.
Короткая пауза.
— Ну не выдумывай. Нормально всё. Она сама всегда так делала — молчала, терпела, а потом обижалась. Характер.
Я смотрела в потолок.
Трещина у окна была точно такая же, как в первый день. Я её уже знала наизусть — где начинается, где уходит в сторону, где истончается до почти невидимой нитки.
Котлеты в контейнере остывали.
Я подумала почему-то о Тёме — о том, как он в первом классе боялся засыпать один, и я приходила к нему, садилась рядом, держала его за руку, пока он не проваливался в сон. Каждый вечер. Полгода.
Виктория вошла обратно. Положила телефон в карман.
— Всё, прости. Работа.
— Да.
Она посмотрела на меня. Что-то в моём лице, наверное, изменилось — она слегка нахмурилась.
— Мам, ты чего?
— Ничего.
— Ну что ты. Скоро выпишут, всё будет нормально.
Я повернулась к ней.
— Вика.
— Что?
— Я слышала.
Она замерла. Секунду. Две.
— Что слышала?
— Про медсестёр. Про то, что платим.
Тишина.
Виктория открыла рот. Закрыла.
— Мам, я просто…
— Не надо.
Она замолчала.
Я тоже.
Три слова. Не надо.
Двенадцать лет.
Выписали через десять дней.
Виктория прислала Дениса с машиной. Он довёз меня до их подъезда — мы жили в соседних домах, он, видимо, решил, что я еду к себе. Я не поправила.
Зашла домой. Своего дома у меня не было — я переехала к Виктории восемь лет назад, когда родился Тёма. Сначала на время, потом время кончилось, а я осталась.
Я сидела на своей кровати в своей комнате — угловой, маленькой, между детскими — и думала: я живу здесь восемь лет. В этой комнате нет ни одной вещи, которую я выбрала сама. Занавески выбирала Виктория. Ковёр остался от прежних жильцов. Комод куплен, потому что надо было куда-то складывать вещи.
Я думала об этом долго. До самого вечера.
Вечером позвонила подруге — Ларисе, с которой не виделась года три.
— Лариска, ты говорила, у тебя в доме сдаётся однушка.
— Сдавалась. А что?
— Ещё есть что-нибудь в том районе?
Однушку я нашла через неделю. Небольшую, на шестом этаже, с видом на тополя. Двадцать три тысячи в месяц. Дорого — но у меня была пенсия и небольшие накопления, которые я никуда не тратила все эти годы.
Виктория не поняла сразу.
— Ты куда?
— Снимаю квартиру.
— Зачем?
Я не ответила. Просто стала собирать чемодан.
Маша стояла в дверях комнаты и смотрела. Молчала. Потом сказала тихо:
— Баба Света, ты вернёшься?
Я остановилась. Посмотрела на неё — тринадцать лет, худенькая, в пижаме с мишками, которую я ей купила на прошлый день рождения.
— Я буду рядом, — сказала я. — Звони.
Она кивнула.
В новой квартире не было ничего. Пустые стены, запах чужого жилья, одинокая лампочка под потолком. Я поставила чемодан. Открыла окно. Тополя за стеклом стояли голые — февраль.
Я сварила кофе на новой плите. Один стакан. Для себя.
Села у окна.
Впервые за восемь лет тишина была моей.
А вы бы ушли? Или решили бы остаться — ради внуков, ради привычки, ради того чтобы не разрушать то, что строила годами?
