— Распишитесь вот здесь, в приложении пальцем проведите, — курьер в жёлтой куртке переминался с ноги на ногу на нашем крыльце, стараясь не испачкать кроссовки о старый половичок.
Я вытерла руки о передник и неуверенно ткнула в светящийся экран чужого смартфона. Парень кивнул, поставил на деревянную скамейку у двери огромную белую коробку и поспешил к своей машине, буксуя в весенней деревенской грязи.
Двенадцать лет я ждала, что на майские праздники у моего забора остановится не случайная курьерская доставка, а машина сына. Двенадцать лет каждую весну я мыла окна в его бывшей детской, выбивала ковры и доставала новое постельное бельё.
Я потянула тяжелую коробку на себя. На глянцевом картоне красовался робот-пылесос последней модели. Сбоку была приклеена накладная. Оплачено.
Три года назад я продала отцовский гараж и сняла все свои сбережения, чтобы перевести Антону шестьсот тысяч рублей. Ему не хватало на первый взнос по ипотеке, а платить за аренду московской однушки шестьдесят пять тысяч они с невесткой уже не тянули. Я тогда упаковала деньги в плотный пластиковый пакет, перевязала резинкой и отвезла ему на электричке. Он взял пакет в прихожей, торопливо поцеловал меня в щеку и сказал, что теперь-то у них будет свой угол, и они обязательно заберут меня на зиму.
За последние три года он отменял свой приезд пять раз. То командировка, то ремонт, то собака заболела.
Я затащила коробку в коридор. Рядом с ней на тумбочке лежала стопка свежих вафельных полотенец, которые я приготовила утром. Я убрала верхнее полотенце обратно в шкаф.
— Галь, ну красота какая! — соседка Нина бесцеремонно заглянула через забор, опираясь на грабли. — Это тебе Антошка прислал? Техника-то какая дорогущая.
Я выпрямилась над грядкой, чувствуя, как ноет поясница.
— Прислал, Нин, — я заставила себя улыбнуться. — Говорит, мам, береги спину. Завтра сами приедут, вот, технику вперёд отправили, чтобы я с уборкой не возилась.
— Ой, ну молодец какой, — протянула Нина, и в её голосе скользнула привычная зависть. У неё-то дочка в соседнем районе жила, работала кассиром в «Пятерочке» и денег матери не слала, зато внуков каждые выходные подкидывала. — Золотой сын у тебя вырос.
Я кивнула, отворачиваясь. В горле стоял ком. Я врала Нине каждую весну и каждую осень. Врала, потому что признаться в том, что родному ребенку до тебя нет дела, было стыдно. Я ведь сама всем в деревне уши прожужжала, какой Антон успешный, какой заботливый.
Телефон в кармане кофты завибрировал. На экране высветилось лицо сына.
— Мам, курьер доехал? — голос Антона звучал бодро, на фоне шумела вода и лязгали какие-то инструменты.
— Доехал, сынок. Спасибо. А вы-то когда завтра выезжаете? Я холодец поставила, как ты любишь, с чесночком.
На том конце повисла пауза. Лязг инструментов стих.
— Мам… я же поэтому и звоню. Он тяжело вздохнул. — Мы не приедем. У Алины проект горит, её на праздники выдернули в офис. А я машину в сервис загнал, там с двигателем беда, на трассу выезжать опасно. Я же о тебе забочусь, пылесос вот купил. Он сам убирает, тебе не надо нагибаться с больной спиной. Я же для тебя стараюсь, мам. Понимаешь?
Его голос звучал устало и искренне. Он действительно верил, что этот кусок пластика заменяет его присутствие. Он верил, что выполнил сыновний долг.
— Понимаю, Антош, — тихо сказала я. — Чини машину.
В доме пахло вареным мясом и лавровым листом. Кастрюля с бульоном для холодца медленно остывала на плите.
Я сидела за кухонным столом и бездумно водила пальцем по экрану смартфона. Антон подарил мне его на прошлый юбилей со словами «чтобы всегда быть на связи». Связь заключалась в том, что раз в неделю он присылал мне смешные картинки, а я отправляла ему пожелания доброго утра.
Палец случайно соскользнул, и вместо мессенджера открылась социальная сеть. Я не очень умела ей пользоваться, но там была страничка невестки Алины.
Лента обновилась. Первым же постом шли фотографии, выложенные час назад.
Яркое солнце. Синее море на заднем фоне. Алина в белой шляпе с широкими полями держит бокал с чем-то розовым. А рядом — мой Антон. В темных очках, загорелый, улыбающийся.
«Майские в Сочи! Наконец-то вырвались из серой Москвы! Никакой работы, только море и мы!»
Подпись под фотографиями казалась насмешкой. Никакого горящего проекта. Никакого сломанного двигателя в автосервисе.
Они просто не хотели ко мне ехать. Я смотрела на фотографию, и внутри что-то тяжело и медленно опускалось вниз. Может, я сама виновата? У меня в доме пахнет старыми вещами, туалет на улице, вода из колонки. Разве им, молодым и успешным, интересно сидеть в деревне? Зачем им мои пироги и этот холодец, если там — море и рестораны. Я ведь сама ему говорила: «Главное, чтобы у вас всё было хорошо, а я уж как-нибудь». Вот они и сделали так, как им хорошо.
Я отложила телефон. Взяла со стола влажную губку и начала тереть клеенку. Клеенка была чистой. Я терла её с такой силой, что пластиковый ворс на обратной стороне губки начал крошиться. Я терла, пока не заболели суставы на пальцах.
Я снова взяла телефон и нажала на вызов. Гудки шли долго.
Мобильник неприятно холодил щеку. Стекло было липким от моих пальцев.
На плите тяжело, с надрывом, заурчал старый холодильник «Бирюса». Этот звук я слушала каждый день последние лет двадцать, но сейчас он казался оглушительным, словно работал прямо у меня в голове.
В кухне густо и душно пахло вываренными свиными костями и давленым чесноком. Запах, который Антон всегда обожал в детстве, сейчас вызывал лёгкую тошноту, оседая горечью на корне языка.
Я смотрела на подоконник. Там, в самом углу, возле рамы, лежал засохший березовый лист, залетевший ещё прошлой осенью. Его края скрутились трубочкой и потемнели, напоминая крошечный сгоревший свиток.
Левой рукой я механически поглаживала край стола. Пальцы чувствовали глубокую царапину на клеенке — Антон оставил её ножом, когда учился резать хлеб в седьмом классе. Шероховатая, неровная бороздка.
«Надо картошку из подпола достать, ростками уже пошла, наверное», — мелькнула в голове совершенно пустая, неуместная мысль.
В трубке щелкнуло.
— Да, мам? — голос Антона прозвучал приглушенно. На фоне играла ритмичная музыка, слышался плеск воды и чей-то смех.
— Ты в сервисе? — спросила я, глядя на царапину от ножа.
— Да, мам, тут… тут глушитель варят, шумно очень. Мастер зовет, я перезвоню! — Хорошо отды… — начала я, но связь уже оборвалась.
Гудки. —
Вечером я вынесла кастрюлю с холодцом на крыльцо. Переложила дрожащее мясное желе в старую алюминиевую миску и отнесла к забору, где часто крутился соседский пес Валет. Собака подошла осторожно, принюхалась и жадно начала есть, чавкать и стучать зубами по дну.
Я вернулась в дом. Коробка с роботом-пылесосом так и стояла в коридоре. Я подняла её, с трудом перехватила поудобнее и вышла на улицу. Дошла до калитки Нины и пнула её ногой.
Нина вышла на крыльцо с полотенцем на плече.
— Нин, забери себе, — я поставила коробку прямо на сырую землю перед её калиткой. — У тебя ковры в доме, тебе нужнее.
— Галь, ты чего? Это ж сын подарил! — соседка округлила глаза, переводя взгляд с коробки на меня.
— Забирай, пока не передумала, — сказала я и развернулась, чтобы уйти. Мне больше не нужно было поддерживать перед ней образ идеальной семьи.
Я зашла в прихожую своего дома. Тихо тикали ходики на стене. Никто больше не позвонит и не скажет, что задерживается. Никто не приедет завтра.
Гостевые мужские тапки сорок третьего размера остались стоять у порога. Я смотрела на них минут пять. Потом убрала в дальний ящик шкафа, задвинув под старые зимние сапоги.
Двенадцать лет ожиданий закончились. Больше пустых тарелок на столе не будет.
