Тамара позвонила в половину восьмого утра. Я ещё не успела допить кофе.
— Мам, Юля в больнице. Аппендицит, осложнение. Сашке четыре года, Митьке семь месяцев. Я не знаю что делать.
Я вылила кофе в раковину, надела пальто и поехала.
Это было два года назад.
Первые три недели я ночевала у них. Сашка спал в своей кроватке, Митька — в люльке, я — на диване в зале, потому что диван был короткий и твёрдый, и я каждое утро вставала с болью в пояснице. Сын выходил в семь, возвращался в девять, иногда в десять. Целовал меня в висок и шёл в душ. Я слышала, как он разговаривает по телефону с Юлей: долго, тихо, закрыв дверь спальни.
Я не обижалась. Юля лежала в больнице. Ей было тридцать три года, двое детей, и она не понимала, что происходит с её организмом. Это продолжалось ещё месяц — потом ещё один. Почки. Потом что-то с давлением. Потом депрессия, которую долго не называли депрессией. Врачи в поликлинике разводили руками, отправляли на анализы, на анализы, снова на анализы.
Я продолжала ездить. Каждый день. Сорок минут на электричке от Подольска, потом автобус. Я приходила к восьми, Тамара уходил на работу. Готовила, кормила Митьку, забирала Сашку из садика, варила борщ на два дня вперёд, мыла полы — потому что они стояли давно, это было видно по углам. Покупала продукты в Пятёрочке у выхода из автобуса.
Юля появлялась дома урывками. Иногда лежала весь день — ей нельзя было вставать. Иногда сидела на кухне и смотрела в окно. Я ставила перед ней тарелку. Она говорила:
— Спасибо, Нина Ивановна.
Один раз сказала:
— Не знаю, что бы мы без вас делали.
Я отвечала: всё нормально. И имела в виду именно это.
Митьке было семь месяцев, когда я начала ездить каждый день. Ему исполнилось два года три месяца назад. Он называет меня «баба Ня» — не выговаривает. Сашка уже умеет говорить «бабушка Нина», но по привычке иногда всё равно кричит «баба Ня» от радости, когда слышит звонок в дверь.
Я всегда приходила со звонком.
В феврале Юля пошла на работу. Не сразу — сначала два дня в неделю, потом три. Тамара в какой-то момент сказал мне:
— Мам, может, ты не каждый день? Юле уже лучше.
Я стала ездить через день.
Потом — два раза в неделю. Юля по утрам была дома, выглядела хорошо, делала кофе в капсульной машине, которую им подарили на Новый год. Спрашивала про моё здоровье. Всё было нормально — я это видела. Говорила что надо сходить к кардиологу, потому что у меня давление. Я смеялась: успею.
Один раз мы с ней сидели на кухне вдвоём — Тамара уехал, Митька спал, Сашка был в школе. Она налила мне кофе. Спросила, как я вообще держалась всё это время. Я сказала:
— Да как-то само. Митька маленький был. Куда я денусь.
Она кивнула. Помолчала.
— Вы очень сильная женщина, Нина Ивановна.
Я тогда убрала чашки и пошла протирать плиту. Просто потому что надо было чем-то занять руки.
Тамара позвонил в конце апреля. Я была дома, чистила картошку.
— Мам. Нам надо поговорить.
Голос был странный. Не злой — именно странный. Как будто он что-то репетировал и теперь произносил по памяти.
— Юля сказала, что… ей тяжело. Что она устала от постоянного присутствия. Что ей нужно пространство, чтобы почувствовать себя хозяйкой в своём доме. Она выздоравливает — и ей важно это ощущение. Ты понимаешь?
Картошка в миске. Нож в правой руке. За окном кто-то шёл по двору — я видела в щель между занавесками, как мелькнула тёмная куртка.
Я положила нож на разделочную доску.
— Понимаю.
— Мам, ты не обижайся. Она не против тебя. Она говорит — просто устала.
— Два года, Тома.
— Я знаю.
— Хорошо.
Я положила трубку и постояла у раковины. Вода капала — кран давно нужно было починить. Капля, пауза, капля. На полке над раковиной стояли два горшка с базиликом — я принесла их в марте, потому что у Сашки был проект в школе про растения, и мы сажали вместе. Базилик вырос. Хороший получился.
Я подумала: я же не за благодарность ездила. Не за «спасибо». Я ездила, потому что Митька был семь месяцев, потому что Юле было плохо, потому что Тамара мой сын и ему нужна была помощь.
Потом подумала: может, я и правда слишком часто? Может, ей действительно трудно, когда свекровь каждый день, и ты не можешь выйти в халате, и надо быть вежливой?
Может.
Только два года — это не «часто». Это каждый день. Это Митька, которого я брала в три утра, когда у него зубы резались и Юля не могла встать. Это сорок минут в электричке в мороз. Это мой поясничный остеохондроз, который теперь не проходит.
В кухне пахло картошкой и сырой водой из-под крана.
Я дочистила картошку. Поставила варить. Поела одна.
На следующей неделе я не приехала.
Тамара написал сообщение: Мам, как ты? Я ответила: Хорошо. Дела. Он не перезвонил.
Горшки с базиликом я попросила забрать — написала Тамаре, что они там, что нужно поливать. Он прочитал. Не ответил.
Митька звонит иногда по видео — Юля даёт ему телефон. Он говорит «баба Ня» и показывает машинку. Я говорю: хорошая машинка. Юля улыбается в камеру. Вежливо.
В мае я записалась к кардиологу — как она и советовала. Давление оказалось выше нормы. Врач сказал: стрессы, нагрузки, возраст.
Я ехала домой в электричке и смотрела в окно. Берёзы уже зеленели — майские, светлые. За моим окном в Подольске тоже берёза. Я её вижу каждое утро.
Восемь горшков котлет я сделала за эти два года — считала зачем-то, записывала в телефон. Смешная привычка. Каждые два горшка — на три дня. Восемь — значит, каждые три дня два года подряд. Цифра просто была, я не знаю зачем её хранила.
Удалила заметку в тот вечер.
Потом я поняла: злилась не на Юлю. Я злилась на себя — за то, что всё это время ждала, что она сама поймёт, сама скажет. И не сказала ничего, пока не выздоровела.
