Телефон завибрировал на столе в половине десятого вечера.
Я сидел в гостиной. Телевизор работал без звука — новости, мелькали чьи-то лица. В руках держал кружку с чаем, который уже давно остыл. Номер был Димин.
Я взял трубку.
— Паш, — начал он. Голос странный. Тихий. Не его голос. — Нам надо поговорить. Мы должны были сказать раньше, но…
И тут я услышал за его спиной Аню.
Не слова. Просто звук её дыхания. Я знал этот звук двадцать лет.
Она была рядом с ним.
Не у подруги. Не в командировке — как она написала три дня назад. Рядом с моим братом, в сорока минутах езды от нашего дома.
— Паша, мы не планировали, — продолжал Дима. — Так получилось. Я прошу тебя…
Я положил трубку. Нашёл его в контактах. Нажал «заблокировать».
Потом нашёл Аню. Нажал «заблокировать».
Телевизор продолжал мелькать. Чай был холодным. На столе лежали ключи от машины — я так и не убрал их с утра.
Я смотрел на эти ключи минут пять.
Думал только об одном: мы с Димой ездили на рыбалку в прошлом июне. Он тогда сказал, что Аня хорошая. Что мне повезло. Я ещё тогда засмеялся — старший брат, первый раз в жизни похвалил мою жену.
Вот, значит, почему.
Встал. Вышел на балкон. Внизу горели фонари, кто-то выгуливал собаку. Обычный вторник. Мир не знал ничего.
Тогда я ещё не понимал, что хуже — что потерял жену. Или что больше нет брата.
* * *
Аня уехала в ту пятницу.
Сказала — подруга, Маринка, плохо себе, надо побыть рядом. Я не спрашивал. За двадцать лет я много не спрашивал. Привык: она взрослый человек, объясняет — и ладно.
Проводил до такси. Она поцеловала меня в щёку. Быстро. Как целуют, когда опаздывают.
Три дня я был дома один. Готовил себе яичницу, смотрел футбол, один раз поехал к маме на Щёлковскую — она просила помочь с краном на кухне. Там же, у мамы, видел фотографию на холодильнике. Мы с Димой, лет по десять. Он держит меня за руку. Мама говорит, что эта фотография с дачи под Электросталью, девяносто третий год. У Димы шнурок развязан на кеде, а он не замечает.
Я смотрел на эту фотографию и думал: позвонить ему, что ли. Давно не созванивались нормально.
Не позвонил.
Поменял кран, попил чай с мамой, поехал домой. По дороге написал Ане — «как там Маринка?». Она ответила через час: «лучше, скоро буду».
Вечером в воскресенье сел в гостиной, включил телевизор без звука. Хотел дождаться её. За окном темнело.
Телефон завибрировал.
* * *
Следующие два часа я провёл в той же гостиной.
Не ложился. Не включал свет. Сидел на диване, и только фонари с улицы полосами лежали на полу.
Звонила ли Аня сама? Нет. Ни слова. Заблокировала меня или нет — я не знал, не проверял. Просто не стал первым.
Потом встал. Пошёл в спальню. Открыл шкаф — её вещи на месте. Платья, свитера, коробка с обувью сверху. Как будто она просто вышла в магазин.
Я закрыл шкаф. Сел на кровать. Лёг не раздеваясь.
Думал про Диму.
Мы не были близки последние лет пять — у него своя жизнь, я особо не лез. Но всё равно — брат. Старший. Когда отец умер, мы вместе занимались похоронами, вместе сидели у мамы две недели. Он тогда держался. Я не держался. Он пришёл ночью, сел рядом, ничего не говорил.
Я думал: может, я сам виноват в чём-то. Может, давал слишком мало. Может, Аня пыталась говорить, а я не слышал.
Потом подумал: нет. Нет такого, что оправдывает это.
Утром позвонила мама.
— Дима сказал, что ты с ним поругался. Что случилось?
Я не ответил сразу. Лежал и смотрел в потолок. На потолке трещина — тянется от угла к люстре, я давно собирался замазать.
— Ничего, мам, — сказал я наконец. — Разберёмся.
— Он переживает, — сказала она.
— Знаю.
— Позвони ему, Паша.
— Хорошо.
Я не перезвонил. Лежал ещё час. За окном загудел мусоровоз. Потом тихо. Потом ребёнок заплакал в соседней квартире и замолчал.
Встал. Пошёл на кухню. Налил воды. Не выпил.
Стоял у окна и думал: двадцать лет. Я знал Аню двадцать лет. Мы познакомились в университете, на третьем курсе. Она пролила кофе на мой конспект. Смеялась и извинялась одновременно. Я думал тогда — вот человек. Вот мой человек.
Дима на нашей свадьбе говорил тост. Долго. Смешно. Все смеялись. Он сказал: Паша, ты взял правильную. Береги.
Хорошо умеет говорить тосты.
— Мы не планировали, так получилось, — сказал он по телефону.
Это, видимо, было его объяснение. Его последнее слово.
Я поставил стакан на подоконник. Посмотрел на двор внизу. Дворник мёл асфальт неторопливо, метла шаркала в тишине.
Я не плакал. Не знаю, хорошо это или плохо.
Просто понял: звонить туда больше не буду. Ни туда, ни обратно.
* * *
На третий день я поехал к маме.
Не потому что хотел. Просто надо было сказать ей — не по телефону.
Она открыла дверь, посмотрела на меня и сразу всё поняла. Не спросила ничего. Просто отошла в сторону, дала войти.
Мы сели на кухне. Она поставила чайник. Достала печенье в вазочке — то самое, советское, «Юбилейное», она всегда держала в буфете.
Из окна видно было соседний дом. Серый. Окна горят вразнобой.
Пахло борщом — она варила с утра, кастрюля стояла на плите.
Я слышал, как капает вода из крана. Мама давно просила поменять прокладку, я забыл. Кап. Кап. Кап.
— Дима звонил, — сказала она наконец. Тихо. — Сказал мне.
Я молчал. Смотрел на вазочку с печеньем.
Подумал про странное: мама купила эту вазочку ещё до моего рождения. На рынке где-то, за рубль двадцать — она рассказывала. Белая, с голубым узором по краю, один бок чуть щербатый. Стоит сорок лет.
— Паша, — сказала мама.
— Я слышу.
— Он хотел, чтобы я поговорила с тобой.
Чайник засвистел. Она встала, налила кипяток в две кружки. Поставила передо мной.
Я взял кружку. Горячая. Держал двумя руками.
— Мам.
— Что?
— Не надо посредников.
Она кивнула. Больше не сказала ничего про Диму. Мы пили чай молча. Кран капал.
Он выбрал её.
Не меня.
Её.
* * *
Через месяц я уехал.
Не из города — из района. Снял однушку на другом конце Москвы, на Нагатинской. Маленькую, с окном в стену соседнего дома. Чужая мебель, чужие запахи. Зато не надо было каждый вечер слышать, как лифт останавливается на нашем этаже.
Аня забрала вещи пока меня не было. Оставила ключи на столе. Больше ничего.
Мама звонит каждое воскресенье. Про Диму не говорит — поняла. Иногда спрашивает, поел ли. Я говорю: да. Иногда вру.
Однажды она сказала:
— Он тоже не звонит мне так, как раньше.
Я не знал, что ответить. Промолчал.
Люди думают: когда всё заканчивается — становится больно. Это правда. Но ещё становится тихо. Тишина хуже боли. К боли привыкаешь быстро. К тишине — нет.
Фотографию с рыбалки я не выбросил. Не знаю почему. Она лежит в коробке с документами. Я её не вижу. Но знаю, что она там.
Брат позвонил и сказал: прости.
Простить — не значит ответить.
Я не ответил.
Он правильно поступил — или всё-таки стоило выслушать брата, раз тот сам позвонил?
