Денис расстегнул портфель, достал плотный пластиковый файл и положил его на клеенку кухонного стола. Внутри лежал документ с синей печатью.
— Я не хотел говорить до похорон, — сказал брат, глядя поверх моего плеча на окно. — Квартира моя, Юль. Бабушка написала дарственную.
Я стояла у раковины с губкой в руках. Вода из крана продолжала течь, ударяясь о дно алюминиевой кастрюли. Пять лет. Пять лет я спала в соседней комнате вполуха, вскакивая на каждый стон. Пять лет я покупала пеленки, протирала пролежни камфорным спиртом и кормила бабушку с ложечки протертыми супами. За эти пять лет Денис приезжал сюда ровно четыре раза — на дни рождения, с тортом, который бабушка уже не могла жевать.
Я протянула руку, закрыла кран. В кухне стало слишком тихо.
— Дарственную, — повторила я. Голос прозвучал глухо.
— Ну да. — Денис сдвинул файл ближе к краю стола. — Она еще тогда решила. Я же парень, мне семью строить надо, расширяться. А ты девочка, выйдешь замуж, муж обеспечит. Бабушка всегда так говорила, ты же знаешь.
Он положил руки на стол. На безымянном пальце блеснуло кольцо. Тогда я еще не понимала, что дело не в самом документе, а в дате, которая стояла в правом верхнем углу.
Я не стала кричать. Просто пошла в комнату и вытащила из шкафа дорожную сумку. Денис пошел следом, остановился в дверном проеме.
— Юль, ну ты чего обижаешься? — В его голосе звучала искренняя усталость. — Я же тебя не выгоняю прямо сейчас. Живи сколько надо, ищи варианты. Я даже с переездом помогу, грузчиков оплачу. Тебе отдохнуть надо, на тебе лица нет. Выспись, сходи в парикмахерскую.
Он говорил это нормальным, заботливым тоном. Тем самым тоном старшего брата, хотя был младше меня на четыре года.
Я вытаскивала с полок свои свитера и кидала их в сумку. В комнате до сих пор стоял тяжелый, сладковатый запах старого тела и цинковой мази. Этот запах въелся в мои волосы, в одежду, в самые стены этой двухкомнатной хрущевки.
Два года назад мне предлагали должность старшего технолога в Казани. Оклад — сто двадцать тысяч, оплата аренды. Я отказалась, потому что бабушку было нельзя перевозить, а сиделка круглосуточного профиля стоила столько, что переезд терял всякий смысл. Я осталась работать на удаленке за сорок, чтобы иметь возможность каждые три часа менять памперсы.
Денис в это время брал ипотеку на студию, женился, летал в Турцию. Когда я просила его посидеть с бабушкой хотя бы одни выходные, чтобы я могла просто выспаться, он всегда отвечал одинаково: «Юлек, у меня смена» или «У Темы зубы режутся, мы не спим вообще».
— Когда она ее подписала? — спросила я, не оборачиваясь.
Денис замялся. Я услышала, как он переступил с ноги на ногу.
— Да давно уже. Какая разница?
Я выпрямилась. Подошла к нему, протиснулась мимо в кухню и вытащила документ из файла. Глаза сразу выцепили строчку с датой. Октябрь две тысячи двадцать третьего года. Три года назад.
Три года квартира уже принадлежала Денису. Три года я мыла полы в чужом жилье, оплачивала коммуналку из своих денег и ремонтировала потекший унитаз.
Вечером Денис приехал снова. Я сидела на полу в гостиной, обкладывая книги старыми газетами и перевязывая их бечевкой. Он прошел в комнату в ботинках — раньше всегда разувался, а теперь просто протер подошвы о коврик. Хозяин.
— Я тут подумал, — начал он, садясь на подлокотник бабушкиного кресла. — Смысла тянуть нет. Рынок сейчас стоит, ставки по ипотеке конские. Если продавать, то надо выставлять прямо завтра.
Я затянула узел на стопке книг. Шпагат врезался в пальцы.
— Ты будешь продавать квартиру?
— Ну а зачем она мне? — Денис развел руками. — Мы в своей студии втроем друг у друга на головах сидим. Продам эту, закрою остаток ипотеки, возьмем трешку в новостройке. Бабушка для этого всё и сделала.
— Три года назад, — сказала я.
— Что?
— Она подписала документы три года назад. Как вы это провернули? Она же тогда уже не вставала.
Денис отвел глаза. Достал из кармана телефон, покрутил его в руках и сунул обратно.
— Я нотариуса на дом привозил. Ты тогда в аптеку ушла, за лекарствами.
Он сказал это так буднично, что у меня свело челюсть. Я вспомнила тот день. Был конец октября, лил ледяной дождь. Бабушке выписали новый рецепт на обезболивающее, и я бегала по трем аптекам района, потому что нужной дозировки нигде не было. Вернулась насквозь промокшая, с температурой. Денис тогда сидел на кухне, пил чай с печеньем и говорил, что бабушка сегодня на удивление бодрая.
Они всё сделали за моей спиной. Пока я стояла в очереди за рецептурными таблетками, они подписывали бумаги.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — Я посмотрела ему прямо в лицо. — Ты заставил меня ухаживать за твоей собственностью.
— Да не начинай ты! — Денис повысил голос, резко встав с кресла. — Что я должен был делать? Нанять сиделку и отдавать всю зарплату? У меня семья! А ты всё равно здесь жила, за аренду не платила. Чем тебе плохо было? Ты сама выбрала этот крест тянуть, никто тебя не заставлял!
Я опустила голову. В груди ворочалось тяжелое, липкое чувство. А ведь он в чем-то прав. Никто не заставлял. Я сама не смогла сдать ее в интернат. Сама верила, что делаю святое дело. В глубине души, где-то на самом дне, я жила с мыслью, что мои жертвы будут оценены. Что квартира достанется мне просто по справедливости, как компенсация за стертую в порошок молодость. За ушедшего жениха, который не выдержал запаха немытого тела в коридоре. За отказ от карьеры.
Я хотела быть хорошей. Боялась, что родственники скажут: «Бросила бабку». И за этот страх я расплатилась пятью годами.
— Я дособираю вещи к завтрашнему вечеру, — сказала я, отрывая кусок скотча от рулона.
— Давай, — кивнул Денис, уже спокойнее. — И извини, если что не так. Я правда грузчиков оплачу.
На следующий день, около трех часов, я паковала посуду на кухне. Заматывала чашки в бумажные полотенца и складывала в картонную коробку. Входная дверь лязгнула замком — Денис открыл ее своим ключом.
С ним был кто-то еще.
— Да, трубы тут старые, но стояки меняли в прошлом году, — голос Дениса эхом разнесся по коридору.
В кухню заглянул плотный мужчина в дутой куртке. В руках он держал лазерную рулетку. Риэлтор.
Он шагнул через порог. Я замерла, прижимая к животу бабушкину любимую фаянсовую масленку.
От куртки мужчины пахло сырым снегом, дешевым табаком и автомобильным освежителем «елочка». Этот запах смешался с застоявшимся ароматом хлоргексидина и корвалола, который жил на этой кухне годами. Старый холодильник ЗИЛ в углу громко щелкнул реле и загудел, вибрируя всем корпусом. Ручка масленки впивалась мне в ладонь, гладкая и невыносимо холодная. Я смотрела на стену за спиной риэлтора. Там, на желтоватых обоях, была длинная царапина от стула. Я зачем-то начала считать цветочки на узоре вокруг этой царапины. Их было четырнадцать. Надо не забыть отменить подписку на доставку воды, подумала я.
— Метраж кухни пять и два, — сказал риэлтор, направив красный луч рулетки в стену над моей головой. Прибор пискнул. — Ремонт, конечно, под ноль сносить. Мебель вывозите?
— Завтра всё пусто будет, — ответил Денис, появляясь из-за его плеча.
Риэлтор кивнул, сделал пометку в блокноте и развернулся в коридор.
Денис посмотрел на коробку с посудой, потом на меня.
— Ты ключи на тумбочке оставь, когда поедешь, — сказал он. — Дверь просто захлопни. Я вечером приеду, замки поменяю, чтобы покупателям удобнее показывать было.
Он не дождался ответа и ушел следом за риэлтором в комнату.
Я положила масленку в коробку. Оторвала кусок скотча. Звук отрыва показался оглушительным.
Через час за мной приехала грузовая «Газель», которую я заказала сама. Денису я звонить не стала. Свои вещи — три коробки, чемодан и два пакета с одеялами — я вынесла в подъезд до того, как спустился водитель.
Ключи я действительно положила на тумбочку под зеркалом. Металл звякнул о дерево. Я вышла, потянула на себя тяжелую дверь. Собачка замка щелкнула.
Прошло три месяца. Я сняла крошечную студию в спальном районе, на первом этаже панельного дома. Устроилась в офис логистической компании, снова выйдя на полный день.
Денис продал квартиру за две недели, уступив покупателям полмиллиона за срочность. Он звонил мне один раз, хотел перевести пятнадцать тысяч рублей — «на первое время». Я просто заблокировала его номер, не дослушав фразу. Больше он не пытался связаться.
Поясница до сих пор ноет, если долго стоять на одном месте. Врач в поликлинике сказал, что это сорванная спина, и выписал курс массажа, на который у меня пока нет денег.
Каждую ночь, ровно в три пятнадцать, я просыпаюсь. Открываю глаза в темноте. Сердце бьется ровно. В комнате ничем не пахнет, кроме свежего постельного белья и уличной сырости из приоткрытого окна. Я лежу и смотрю в потолок. Мне не нужно вставать. Не нужно идти на кухню за водой, не нужно переворачивать тяжелое, чужое тело, чтобы не было пролежней.
Потом я поняла: я злилась не на брата, который просто взял то, что ему дали. И не на бабушку, которая поступила так, как подсказывали ей ее деревенские понятия о семье. Я злилась на себя — за то, что пять лет пыталась купить любовь и признание, расплачиваясь собственной жизнью.
