Я смотрела в зеркало и не узнавала себя.
Это было не плохо. Это было странно. Стройнее. Аккуратнее. Волосы уложены — не кое-как, а так, как он однажды сказал «красиво». На полке — Булгаков, Довлатов, Пелевин. Читала не быстро, иногда по три раза одну страницу. Но читала.
Год я шла к нему. Не к образу, который он придумал, — к человеку, которым он мог бы гордиться.
Я хотела это. Сама. Никто не заставлял.
Он говорил про бег — я записалась в зал. Не потому что он велел. Потому что хотела понять, что он чувствует, когда возвращается с тренировки довольный и тихий. Мне нравилось это его состояние. Я хотела быть рядом с ним в нём.
Он говорил про книги — я начала читать. Медленно, с трудом поначалу. Потом втянулась. Стала замечать вещи, которых раньше не видела. Смешное. Горькое. Настоящее.
Я думала — это и есть любовь. Не «принимай меня какая есть», а «я хочу стать лучше, потому что ты рядом».
Я думала — он увидит. Поймёт. Оценит.
Он ушёл в апреле. Позвонил, не пришёл лично. Сказал: «Прости. Я встретил другого человека.»
Я не плакала сразу. Сидела у зеркала и смотрела на незнакомую себя — стройную, начитанную, с укладкой.
И думала: для кого это теперь?
Год назад я была другой.
Не хуже. Просто другой. Носила что удобно — джинсы, большие свитера. Ела что хотела. Книг не читала с институтского курса литературы, и не жалела об этом. Смотрела сериалы, смеялась громко, ходила на вечеринки к подруге Кате и уходила домой в два ночи пешком, потому что нравилось идти по ночному городу.
Романа я встретила там же, у Кати. Он стоял в углу с книгой в руке — прямо на вечеринке, представляете. Не читал, просто держал. Потом я поняла: это была не поза, он правда мог читать в любом месте и не замечать людей вокруг.
Мне стало интересно.
— Что читаешь? — спросила я.
— Пелевин. «Омон Ра». Ты читала?
— Нет.
— Стоит, — сказал он. Не снисходительно. Просто честно.
Мы проговорили три часа. Он рассказывал про книги, про бег, про то, что по утрам думается лучше всего. Я слушала. Не потому что было надо — потому что было интересно. Он говорил о вещах, о которых я не думала. Это было как форточка в другую комнату.
Мы начали встречаться в октябре.
В ноябре я записалась в зал.
Не потому что он сказал «ты могла бы похудеть». Он такого не говорил. Просто однажды он вернулся с пробежки — раскрасневшийся, спокойный, с этим своим тихим доволен-собой лицом — и я подумала: хочу знать, как это. Изнутри.
Первые три недели было тяжело. Ноги болели. Инструктор Серёжа говорил «ещё подход» голосом, в котором не было сочувствия. Я ненавидела зеркала в зале — их там было слишком много, и они были честными.
Но я ходила.
— Занимаешься? — спросил Роман однажды вечером, когда я вернулась.
— Да. В зал записалась.
— Молодец, — сказал он. Просто так. Без восклицательного знака.
Я запомнила это «молодец» на месяц вперёд.
В декабре я купила Булгакова. «Мастер и Маргарита» — начала с самого известного, думала, будет легче. Читала по вечерам, иногда с телефоном рядом, чтобы гуглить незнакомые слова.
— Читаю Булгакова, — сказала я Роману в середине декабря.
— И как?
— Сложно. Но интересно.
Он посмотрел на меня по-другому. Не сильно — чуть-чуть. Но я заметила.
Я думала — я иду в правильном направлении.
К февралю я сбросила семь килограммов. Купила другую одежду — поменьше размером, поаккуратнее. Подруга Катя сказала: «Вик, ты прямо расцвела.» Мама сказала то же самое, только добавила: «Это из-за мальчика?» Я засмеялась и не ответила.
— Ты изменилась, — сказал Роман в марте. Мы сидели в кафе, он смотрел на меня.
— В хорошем смысле?
— Да. Стала… серьёзнее.
Я не знала, радоваться или нет. Решила радоваться.
Для тех, кто любит читать рассказы в Дзен:
Я продолжала читать. После Булгакова — Довлатов. Легче, смешнее, но с этим привкусом горечи на финале каждого рассказа. Потом Пелевин — тот самый «Омон Ра». Читала медленно, некоторые вещи перечитывала.
Однажды мы разговаривали про книги два часа. Я говорила — он слушал. По-настоящему слушал, не ждал пока я замолчу.
Я думала: вот оно. Наконец-то.
В апреле он позвонил.
— Прости, — сказал он. — Я встретил другого человека.
Я сидела на кухне. Телефон у уха. За окном апрель — первый настоящий тёплый день, такой, когда форточку можно открыть и запах с улицы уже не зимний.
Пахло чем-то прелым и живым одновременно. Земля, наверное.
Я смотрела на чашку перед собой. Кофе. Я начала пить кофе без сахара в январе — он так пил, и я попробовала, и привыкла. Теперь с сахаром казалось приторно.
— Ты слышишь меня? — спросил он.
— Да.
Чашка была с отколотым краем. Давно уже, года три. Всё время собиралась выбросить и не выбрасывала.
Я подумала: надо наконец выбросить чашку.
— Лена… она просто другая, — говорил Роман. — Я не могу объяснить.
Я не просила объяснять. Я держала телефон и смотрела на скол.
— Ты очень изменилась за этот год, Вика. В хорошем смысле. Правда.
Это он сказал напоследок. Как подарок.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол экраном вниз.
За окном кто-то смеялся — дети, наверное, на площадке.
Я встала. Подошла к полке. Провела пальцем по корешкам — Булгаков, Довлатов, Пелевин. Потом ещё Улицкая, которую я купила в марте сама, уже без повода.
Взяла чашку. Подержала.
Поставила обратно.
Села.
Через три дня Катя позвонила и сказала осторожно:
— Вик, я слышала про Романа… Там, говорят, девочка такая — простая совсем. В смысле не то что ты сейчас…
— Какая — простая?
— Ну… весёлая. Не заморачивается. Ест что хочет, — Катя помолчала. — Он сказал кому-то из наших: с ней я просто расслабляюсь. Она не пытается. Понимаешь?
Она не пытается.
Я закрыла глаза.
Я пошла в зал на следующий день.
Не знаю зачем. Просто пошла. Серёжа-инструктор кивнул, как обычно. Я встала на дорожку. Побежала.
На третьей минуте поняла, что плачу. Не громко — просто слёзы текли, а я бежала и не останавливалась, и другие люди в зале не смотрели, им было всё равно, и это было хорошо.
Я стала лучше за этот год. Это правда. Сильнее, внимательнее, читаю книги которые раньше не открывала. Вижу вещи, которых раньше не замечала.
Только теперь я не знала — это моё или его.
Я похудела для него. Или всё-таки для себя? Читала ради него. Или ради тех разговоров, которые мне самой нравились? Я правда не знаю. Граница стёрлась где-то в декабре, когда «хочу понравиться» и «хочу это для себя» стали одним и тем же словом.
Может, это и есть настоящее — когда ты меняешься так, что уже не важно, с чего начиналось.
Или может, я просто потеряла себя так аккуратно, что даже не заметила.
После зала я зашла в книжный на Тверской. Долго стояла у полки. Взяла книгу — Стейнбек, которого никто мне не советовал. Просто название понравилось.
Купила.
Домой шла пешком. Апрель. Тепло. Я несла книгу в пакете и думала: новая я лучше старой. Это точно.
Только старую он любил.
Как вы думаете — она поступила правильно, что меняла себя? Или нельзя строить себя под другого человека, как бы ты его ни любила?
