Три года я приезжала к дочери с тортом и улыбкой. Три года делала вид, что не замечаю, как зять смотрит на часы, едва я переступаю порог. Три года молчала.
Замужем Настя два года, Роман с первого дня казался мне странным — слишком вежливым, слишком правильным. Такие люди обычно или святые, или очень умело прячут что-то внутри. Я говорила себе: придираюсь. Мать всегда придирается к зятю.
Но потом был один вечер. Я стояла в трёх шагах от дочери и слышала, как она говорит мужу в телефон: «Нет, мамы здесь нет. Я одна.»
Вот тогда я поняла, что молчала зря. Только было уже поздно.
Я приехала в субботу, как всегда. Купила торт в кондитерской у метро — Настя любит с вишней. Ещё взяла мандарины, хотя февраль уже заканчивался и мандарины были кислые. Просто хотелось приехать не с пустыми руками.
В лифте девятиэтажки нажала на восьмой. Пока поднималась, думала: может, сегодня посидим по-человечески. Чай, торт, поговорим. Давно не разговаривали по-настоящему.
Дверь открыл Роман.
— Марина Сергеевна. — Он чуть кивнул, посторонился. — Проходите.
Вежливо. Всегда вежливо. Улыбка ровная, как по линейке.
Настя выбежала из кухни, обняла меня, сразу потянула пакет с тортом.
— Мам, ты опять накупила всего.
— Ничего я не накупила.
Мы прошли на кухню. Роман остался в коридоре — я слышала, как он что-то негромко говорит по телефону. Потом он появился в дверях кухни, прислонился к косяку.
— Надолго к нам? — спросил он. Негромко, спокойно. Просто спросил.
Я думала, что это просто вопрос. Потом поняла — это никогда не просто вопрос.
— Часа на два, наверное, — сказала я.
— Понятно.
Он не ушёл. Стоял и смотрел, как Настя ставит чайник. Потом спросил:
— А в прошлый раз, Марина Сергеевна, вы оставляли Насте деньги?
Я не сразу поняла, о чём он.
— Ну… да. Три тысячи. Просто так, на мелочи.
— Просто не предупредили меня, — сказал он. — У нас договорённость — крупные суммы мы обсуждаем вместе.
Три тысячи рублей. Крупная сумма.
Настя у плиты не обернулась.
Я молчала секунду. Потом сказала:
— Хорошо, Роман. Учту.
Больше я об этом не сказала ни слова. Я думала — ладно, у людей свои правила в семье. У нас с покойным Витей тоже были свои правила. Не мне судить.
Мы пили чай. Настя рассказывала про работу — она в поликлинике регистратором, смены через день. Роман сидел рядом, иногда поправлял:
— Ты не так рассказываешь. Это было не в среду, а в четверг.
Настя кивала.
— Да, в четверг.
Я смотрела на дочь и пыталась понять — она замечает это? Или уже нет?
Когда собиралась уходить, Роман вышел в коридор. Помог мне с курткой. Улыбнулся.
— Приезжайте, Марина Сергеевна. Только лучше звоните заранее — мы иногда уезжаем на выходных.
— Конечно, — сказала я.
В лифте выдохнула. Руки немного дрожали — я списала это на усталость.
На улице позвонила Тамаре.
— Ну как? — спросила она.
— Нормально, — сказала я. — Попила чаю.
***
Через три недели я приехала без звонка.
Не специально — просто оказалась рядом. Была у врача в той стороне, зашла в магазин, купила творог и сметану. Подумала: зайду на пять минут, отдам и уйду. Чего звонить — я же мать, не чужая.
Позвонила в дверь.
Настя открыла не сразу. Долго возилась с замком — я слышала, как она там стоит, не открывает.
— Насть, это я.
Дверь открылась.
Дочь смотрела на меня — глаза красные, чуть припухшие. Но уже спокойная. Уже взяла себя в руки, пока я стояла за дверью.
— Мам. Ты чего без звонка?
— Я у врача была рядом. Творог вот взяла.
— Спасибо.
Она взяла пакет. Не позвала внутрь.
— Зайти можно? — спросила я.
— Ну… да. Конечно.
Я зашла. В квартире было тихо. На кухонном столе стояла кружка с холодным чаем, рядом — телефон экраном вниз. Настя убрала его в карман, как только я вошла.
— Ты плакала? — спросила я прямо.
— Нет. Просто глаза устали, у экрана весь день.
Я думала — спросить ещё раз или не надо. Решила — не надо. Взрослая женщина, сама разберётся.
Я просидела минут двадцать. Настя была напряжённая, отвечала коротко. Потом в замке повернулся ключ.
Роман вошёл раньше, чем я ожидала.
Он остановился в коридоре. Посмотрел на меня. На Настю. Снова на меня.
— Марина Сергеевна. Не знал, что вы сегодня.
— Я мимо проходила, — сказала я. — На пять минут.
— Понятно.
Он снял куртку. Повесил аккуратно. Прошёл на кухню, поставил чайник. Всё тихо, всё спокойно. Только Настя стояла у стены и смотрела в пол.
— Я пойду, пожалуй, — сказала я.
— Да, мы сегодня ужинать собирались, — сказал Роман. Не грубо. Просто сказал.
В коридоре Настя помогла мне с курткой. Я тихо спросила:
— Всё хорошо?
— Всё нормально, мам.
Дверь закрылась.
Я спустилась на лифте. Вышла на улицу. Февральский воздух ударил в лицо — холодный, резкий.
Я остановилась у подъезда и долго стояла, не понимая, куда идти.
***
Я звонила три дня. Настя не брала трубку.
На четвёртый день пришло сообщение: «Мам, не приезжай пока. Рома нервничает из-за работы. Всё хорошо, не переживай.»
Я сидела на своей кухне с этим сообщением и перечитывала его раз пять. Потом позвонила Тамаре.
Она приехала через час. Я налила чай. Рассказала всё — про деньги, про красные глаза, про «не приезжай пока».
Тамара слушала, не перебивала. Потом сказала:
— Марин. Ты понимаешь, что происходит?
— Он просто строгий.
— Строгий, — повторила она. — Он проверяет деньги. Он выпроваживает тебя из дома дочери. Он нервничает, когда ты приезжаешь без разрешения.
— Это их дом.
— А Настя — твоя дочь.
Я молчала.
— И вот что я тебе скажу, — продолжила Тамара. — Каждый раз, когда ты туда едешь, ты даёшь ему повод. После твоего ухода он разбирает с ней каждую минуту. Что говорила. Что дала. Зачем приехала. Ты думаешь, что помогаешь. А ты — причина, по которой он закручивает гайки сильнее.
Я не хотела в это верить.
Через неделю я всё-таки поехала. Не внутрь — просто мимо. Сказала себе: увижу Настю в окно, успокоюсь и уйду. Глупо — я понимала, что глупо.
Настя стояла у подъезда с телефоном. Говорила с кем-то — тихо, быстро. Я подошла ближе и услышала:
— Нет, я одна. Мамы нет. Да, всё нормально.
Она говорила с Романом.
Я стояла в трёх шагах от неё.
Настя меня не видела — смотрела в другую сторону. Договорила, убрала телефон, обернулась — и замерла.
Мы смотрели друг на друга.
— Мам…
— Я слышала, — сказала я.
Настя молчала. Потом сказала тихо:
— Не надо было приезжать.
— Знаю.
Я развернулась и пошла к метро. Не оглядывалась. Ком в горле стоял такой, что я не могла говорить — просто шла и считала шаги, чтобы не заплакать на улице.
***
Прошёл год.
Я не езжу. Звоню по воскресеньям — если Настя берёт трубку. Иногда берёт. Иногда пишет потом: «Не могла говорить, перезвоню.» Перезванивает редко.
Осенью родилась внучка. Алиса. Я узнала из сообщения — Настя написала в час ночи, три слова: «Мам, всё хорошо. Девочка.»
На крестины позвали. Я приехала с подарком, надела выходное платье. Роман пожал мне руку, сказал: «Рады, что пришли.» Настя держала Алису и старалась не смотреть на меня подолгу.
Сфотографировались. Меня поставили с краю.
Теперь эта фотография стоит у меня на холодильнике. Я смотрю на неё каждое утро. Внучка маленькая, розовая, спит на руках у Насти. Роман рядом — прямой, улыбается. Настя тоже улыбается. Устало.
Тамара спрашивает иногда:
— Как Настя?
— Нормально, — говорю я.
— А ты?
Молчу.
Ночами я думаю: надо было говорить. Надо было не молчать три года. Надо было сказать дочери прямо — я вижу, что происходит. Не в форме обвинений, не со скандалом, просто сказать. Один раз. По-настоящему.
Я думала, что молчание — это мудрость. Что терпение сохранит мне дочь.
Оказалось — нет.
Молчание не спасает. Молчание просто тянется годами, пока не становится стеной между вами.
Я отступила. Потому что каждый мой шаг навстречу делал Насте хуже — так сказала Тамара, так оказалось на деле. Я отступила, чтобы не дать ему лишнего повода.
Только Насте от этого не лучше. Просто теперь она одна в той клетке — без меня рядом.
Правильно ли я сделала?
Наверное, нет.
Но по-другому я не умею.
Алиса растёт. Когда-нибудь она сама выберет, звонить бабушке или нет. Я буду ждать.
Больше ничего не остаётся.
***
Вы бы вмешались или отступили — когда видите, что дочь несчастна, но сама не просит помощи?
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Новые рассказы каждую неделю.
