Семь лет я ждала этого утра.
Стою перед зеркалом в белом платье, смотрю на себя и не могу поверить — неужели сегодня. Волосы убраны, помада не смазана, серьги от мамы в ушах. За окном сентябрь, солнце, и даже пробки, кажется, расступились.
Свадьба у нас небольшая — шестьдесят человек, кафе на Первомайской, всё скромно, но со вкусом. Я сама выбирала скатерти, сама договаривалась с фотографом, сама заказывала торт. Андрей только кивал: «Да, хорошо, ты лучше разбираешься.» Я не обижалась. Думала — он просто доверяет.
Букет привезли с утра. Белые пионы с зелёными веточками эвкалипта. Я долго его выбирала, пересматривала картинки, сравнивала. Поставила в воду у зеркала. Смотрела и улыбалась.
Наталья приехала в десять.
Я думала, что она просто поздравит и уедет готовиться. Но Наталья зашла, огляделась — и сразу нашла, что не так.
— Букет маловат, — сказала она, не здороваясь. — Надо было пышнее. У Лены на свадьбе был — во. — Она развела руки.
— Мне нравится, — ответила я.
Наталья пожала плечом и переставила букет с подоконника на тумбочку.
— Здесь лучше стоит.
Я промолчала. Я думала: сегодня не тот день, чтобы ругаться. Сегодня всё будет хорошо.
Наталью я знала уже семь лет — столько, сколько встречалась с Андреем. Она старше его на три года, незамужняя, живёт с мамой на Садовой. Красивая, если честно. Высокая, с хорошими скулами. Только смотрит так, будто всё вокруг ей должны.
За эти семь лет она ни разу не назвала меня по имени при посторонних. Только «Андрюшина». «Андрюшина пришла», «Андрюшина приготовила», «Андрюшина, ты куда?» Как кличка. Я делала вид, что не замечаю.
Андрей говорил: «Она просто такая. Не обращай внимания.» Я не обращала.
Я думала, что после свадьбы всё изменится. Что мы станем настоящей семьёй — Андрей и я. Что Наталья отступит, поймёт черту. Что у нас появится своё, отдельное.
Мама помогла застегнуть платье. Подруга Света поправила фату. Андрей позвонил — уточнил, во сколько машина. Голос у него был весёлый, немного взволнованный, и я подумала: вот. Вот оно. Наконец.
Букет я взяла в руки уже на выходе. Пионы пахли хорошо — чисто, немного сладко. Я прижала их к груди и закрыла глаза на секунду.
Семь лет.
Сегодня — наконец.
* * *
Роспись прошла быстро. Андрей надел кольцо, руки у него были тёплые. Я посмотрела на него — он улыбался, и я тоже улыбнулась, и это было настоящее, не для фотографа.
Может, всё будет хорошо.
В кафе нас встретили хлопушками и «горько». Тамара, свекровь, стояла у входа в бордовом платье, обняла сына так, будто он возвращался из армии, а мне сказала: «Ну, добро пожаловать в семью.» Тон был такой, будто она делала мне одолжение.
Я улыбнулась.
Первые два часа всё шло нормально. Тамада шутила, гости пили, Андрей держал меня за руку. Света сидела рядом, подливала шампанское, шептала: «Ты такая красивая сегодня.» Мне было хорошо. Почти.
Наталья сидела напротив через стол. Пила вино, мало ела. Смотрела — не на Андрея, а на меня. Я делала вид, что не замечаю.
Часам к восьми гости разошлись танцевать. Я стояла чуть в стороне, букет держала в руках — фотограф попросил не класть, ещё несколько кадров хотел сделать. Я ждала.
Наталья подошла тихо. Я не сразу заметила — просто она оказалась рядом.
— Дай сюда, — сказала она и потянула букет из моих рук.
Я не поняла сразу.
— Что?
— Букет. — Она уже держала его. — Ты замужем, тебе уже незачем. Примета — незамужним. А я незамужняя. Нехорошо держать, если уже своё счастье нашла.
Я смотрела на неё. Она смотрела на меня спокойно, чуть с вызовом — мол, что такого.
Вокруг были люди. Тётя Галя с мужем. Двоюродный брат Андрея с женой. Фотограф с камерой наготове.
Я думала — скажи что-нибудь. Скажи: «Наташа, отдай.» Просто так. Два слова.
Не сказала.
Потому что в этот момент Андрей обернулся. Увидел. И засмеялся.
— Ну Наташ, — сказал он. — Ну давай, раз примета.
И отвернулся обратно к гостям.
Наталья победно прижала букет к груди. Фотограф щёлкнул — и поймал её, а не меня.
Я стояла с пустыми руками.
Улыбалась.
Гости не заметили ничего — или заметили и тоже промолчали. Музыка играла. Кто-то кричал «горько». Я подошла к Андрею, он взял меня за талию, мы поцеловались под аплодисменты.
Всё как надо.
Только руки были пустые.
Я думала: не сейчас. Поговорим потом. Сегодня праздник. Не надо портить. Потом объяснит сам, что это было глупо. Сам поймёт.
Я думала так уже семь лет. И всё равно думала снова.
* * *
Гости разъезжались после одиннадцати. Андрей стоял у выхода, обнимался с родственниками, хохотал. Я собирала с нашего стола конверты с поздравлениями, складывала аккуратно в сумку.
Наталья уходила последней. Остановилась рядом со мной.
— Хорошая свадьба получилась, — сказала она. — Я рада за Андрюшу.
Не за нас. За Андрюшу.
Я кивнула.
Букет она унесла с собой.
В гостинице номер оказался маленьким. Покрывало пыльно-розового цвета, окно на трассу, за которым всю ночь шумели машины. Андрей снял галстук, бросил на кресло, повалился на кровать.
— Устал, — сказал он. — Хорошо погуляли.
Я стояла у окна в платье. Смотрела на него.
— Андрей, — начала я.
— М?
— Букет.
Он открыл один глаз.
— Что?
— Наташа забрала мой букет.
Пауза.
— Ир, ну ты серьёзно сейчас? — Он приподнялся на локте. — Цветы. Она сказала — примета. Ну и что?
— Она просто подошла и забрала. Из рук.
— И что теперь? Скандал устраивать?
Голос у него стал другим. Не злым — хуже. Усталым. Таким, каким говорят с человеком, который снова делает что-то непонятное.
— Я не про скандал. Я про то, что она взяла — и ты ещё засмеялся.
— Ира. — Он сел. — У нас свадьба. Наша свадьба. Ты хочешь сейчас это обсуждать?
— Да.
— Ну ты понимаешь, что это ненормально? Из-за букета.
Я смотрела на него.
Он не понимал. Не притворялся — именно не понимал. Для него это были цветы. Просто цветы, которые унесла сестра. Ерунда. Зачем вообще разговор.
— Это не про букет, — сказала я тихо.
— А про что?
Я открыла рот. И не смогла объяснить. Потому что объяснять — значит рассказывать про семь лет. Про «Андрюшину». Про переставленный букет утром. Про «добро пожаловать в семью» таким голосом. Про то, что он ни разу — ни разу за семь лет — не сказал сестре: «Наташа, стоп.»
Это не объяснишь за одну ночь.
— Ладно, — сказала я. — Забудь.
Андрей лёг обратно. Через десять минут он спал. Я сидела на краю кровати в свадебном платье и слушала трассу за окном.
Я думала: может, я правда раздуваю. Может, это мелочь.
Но руки до сих пор помнили — как она тянула. Как я отпустила. Как он засмеялся.
Я думала так долго. До трёх ночи.
А потом перестала думать и просто сидела.
* * *
Прошёл год.
Мы развелись в августе. Без скандалов, почти тихо. Андрей удивился — он до последнего не верил, что я серьёзно. Говорил: «Из-за чего вообще? Мы нормально жили.» Может, и жили. Только я в этой нормальной жизни была где-то на третьем месте — после его спокойствия и его семьи.
Квартиру оставила ему — она была его до брака. Сняла комнату у метро, потом однушку на Кировской, восемнадцать тысяч в месяц. Из зарплаты тридцать пять. Считала каждую неделю.
Сейчас сижу на кухне. Чай давно остыл. За окном октябрь, дождь, провода мокрые и тёмные.
Света позвонила на прошлой неделе — сказала, что Наталья всё ещё не замужем. Примета не сработала.
Я даже не улыбнулась.
Я думала — семь лет — что терплю ради чего-то. Ради нас. Ради того, что потом станет лучше. Что Андрей однажды увидит, поймёт, встанет рядом. Я была такой умной. Так умела ждать.
Только ждать оказалось нечего.
Он не встал рядом ни разу. Ни когда Наталья переставляла мои вещи у нас дома. Ни когда Тамара говорила мне «ты» через полгода знакомства. Ни когда в новогоднюю ночь его сестра демонстративно не выпила за нас — «что-то настроения нет.» Он каждый раз смотрел чуть в сторону и говорил: «Ну они такие. Не обращай внимания.»
Я не обращала.
Я думала, что это моя работа — не обращать внимания. Быть мягкой, не раздувать, не портить. Хранить мир.
А в мой главный день она взяла мой букет из рук.
И он засмеялся.
Белые пионы. Я так долго их выбирала.
Я не жалею о разводе. Это честно — не жалею. Но я жалею о семи годах. О том, что так долго объясняла себе: «Он просто не любит конфликты.» О том, что путала мягкость с безразличием. О том, что ждала, пока он выберет меня — и так и не поняла, что он давно выбрал.
Просто не меня.
Допиваю холодный чай.
За окном провода. Дождь. Октябрь.
Я одна. И это теперь моя жизнь — тихая, маленькая, съёмная. Я сама её выбрала. Только поздно. Слишком поздно отдала себе то, что восемь лет отдавала чужому миру.
Скажите честно: а вы бы промолчали на её месте — или сказали бы что-то в тот момент?
