Мальчик был рыжим.
Не светло-русым, не рыжеватым — рыжим. Ярко, невозможно, как будто кто-то специально. Медсестра положила его в кроватку у окна, поправила пелёнку и вышла. Я стоял и смотрел.
Светлана лежала на кровати, отвернувшись к стене. Сказала, что устала. Я кивнул.
Устала — понятно. Роды — это роды. Я сам едва стоял после этих трёх часов в коридоре с пластиковым стаканом холодного чая.
Но я продолжал смотреть на сына.
Мой отец — тёмный. Я — тёмный. Дед по отцу, дед по матери, прадед, которого я знал только по фотографии на стене, — все тёмные. Денис, наш старший, пошёл в меня: тёмные волосы, серые глаза, скула с ямочкой. Катя — немного светлее, в Светлану, но тоже не рыжая.
Я достал телефон и написал матери. Просто так, без предисловий:
«В нашем роду рыжие были?»
Она ответила через минуту:
«Нет. А что?»
Я убрал телефон. Посмотрел на сына ещё раз. Он спал, сморщив нос. Совершенно чужое лицо.
Я думал, что это шок. Что пройдёт. Что утром я войду в палату, возьму его на руки и всё встанет на место — как всегда бывает с новорождёнными, как было с Денисом, как было с Катей.
Светлана повернулась.
— Ну как он тебе?
— Хороший, — сказал я.
Голос был ровный. Я сам удивился.
Она улыбнулась — устало, но улыбнулась — и снова закрыла глаза. Я сел на стул у окна. За стеклом был март, серый воронежский март, грязный снег на козырьке соседнего корпуса.
Кирилл — мы договорились заранее, если мальчик. Светлана выбрала имя.
Я сидел и думал о рыжине. О генетике, которую учил когда-то в школе. Рецессивный ген. Может передаться через несколько поколений. Может проявиться неожиданно. Я вспоминал формулы, таблицы Менделя, что-то ещё — тянулся к любому объяснению, как утопающий тянется к доске.
В нашем роду рыжих не было. Никогда.
Но я же не знаю всех. Может, какая-то прабабка. Может, кто-то давно, до фотографий.
Светлана засыпала. Кирилл спал. Я сидел.
Домой поехал в одиннадцатом часу. В лифте нашей девятиэтажки на Лизюкова кто-то нацарапал на стене матерное слово — я замечал его каждый день и каждый день не замечал. Сегодня остановился и долго смотрел.
Дома Денис уже спал. Катя ждала меня на кухне в пижаме с мишками — девять лет, серьёзная, как маленькая взрослая.
— Папа, братик родился?
— Родился.
— Рыжий, да? Мама говорила, может рыжий.
Я замер у порога.
— Мама говорила?
— Ну да. — Катя зевнула. — Давно. Что у неё в роду были рыжие, прапрабабка какая-то.
Я посадил её на колени, обнял. Она была тёплая, сонная, пахла зубной пастой.
— Иди спать, — сказал я.
— А ты?
— И я скоро.
Она ушла. Я остался на кухне. Холодильник гудел. На магните — Катин рисунок: четыре человека, дом, солнце. Под домом подпись детским почерком: «Наша семья».
Я думал, что у Светланы в роду рыжих не было. Мы прожили вместе шестнадцать лет. Я знал её родителей, знал бабушку, которая умерла три года назад. Никто не был рыжим.
Но Катя сказала — мама говорила. Значит, Светлана что-то знала заранее.
Я сидел до двух ночи. Просто сидел.
* * *
Кирилла привезли домой через четыре дня.
Я держал его на руках у подъезда, пока Светлана выходила из такси. Денис топтался рядом, заглядывал в пелёнку. Сказал: «Ого, рыжий». Светлана засмеялась — мол, такой особенный. Я тоже засмеялся.
Первые недели я убеждал себя. Методично, как решают задачу. Находил статьи про рецессивные гены, читал форумы, где люди писали: «У нас в семье никогда не было, а родился рыжий — оказалось, прапрадед». Я собирал эти истории, как доказательства.
Светлана была нежной. Кормила ночами, не жаловалась, улыбалась мне через усталость. Я смотрел на неё и думал: это моя жена. Двенадцать лет. Она не могла.
Я думал, что найду объяснение. Что генетика всё объяснит. Что я просто накручиваю.
Но однажды ночью, когда Кирилл кричал в три часа и Светлана пошла к нему, я взял её телефон.
Просто взял. Не знаю зачем. Точнее — знал.
Телефон был с паролем. Я не знал пароля — никогда не знал, не спрашивал. Уважал её пространство. Шестнадцать лет — уважал.
Положил телефон обратно.
Утром, пока она спала после ночного кормления, я зашёл в интернет и нашёл, где сделать ДНК-тест на отцовство. Клиника в центре, анонимно, результат через десять рабочих дней. Нужен был материал от меня и от ребёнка.
Взять материал у Кирилла оказалось просто — ватная палочка, внутренняя сторона щеки, пока он спал.
Я записался на следующий день.
И вот тут я сделал ошибку.
Я не сказал Светлане ничего. Решил ждать результата молча. Думал: узнаю сначала. Если всё нормально — она никогда не узнает, что я сомневался. Если нет — тогда разговор.
Десять дней я жил рядом с ней как обычно. Ел за одним столом. Смотрел вечером телевизор. Помогал с Кириллом. Она спрашивала: «Ты в порядке?» Я говорил: «Устал, работа». Она гладила меня по руке.
Эти десять дней сломали меня больше, чем всё остальное.
Потому что я смотрел на неё — и не видел чужого человека. Видел женщину, с которой прожил жизнь. И одновременно — ждал приговора. И не мог ни поговорить, ни уйти, ни просто закричать.
Сжимал зубы. Ходил на работу. Улыбался детям.
На одиннадцатый день пришло письмо на почту. Я открыл его в машине, на парковке у работы.
Читал одну строчку три раза.
«Вероятность отцовства: 0%»
Я убрал телефон в карман. Вышел из машины. Постоял у капота, глядя на серый бетон торгового центра напротив.
Потом сел обратно и поехал на дачу к матери.
Она открыла дверь, посмотрела на меня — и отступила в сторону, пропуская внутрь. Ничего не спросила. Поставила чайник. Мы сидели под навесом среди яблонь, которые ещё не распустились, и молчали.
Потом она сказала:
— Я видела его фотографию. Которую ты прислал из роддома.
Я кивнул.
— Игорь. — Она помолчала. — Я не знаю, как это объяснить генетикой.
— Никак, — сказал я.
Она накрыла мою руку своей. Старая рука, в венах, тёплая.
— Что будешь делать?
— Сначала поговорю с ней.
* * *
Я выбрал вечер, когда дети были у её матери. Выходные, Светлана договорилась заранее — мол, отдохнём вдвоём, с новорождённым тяжело, пусть бабушка побудет со старшими.
Кирилл спал в кроватке в спальне. Мы сидели на кухне. Она пила чай, я смотрел в окно.
— Мне нужно тебе кое-что показать, — сказал я.
Открыл почту. Положил телефон на стол, экраном к ней.
Она взяла. Читала долго — хотя там не было длинного текста. Просто одна строчка.
Потом положила телефон. Руки у неё были спокойные. Это меня почему-то ударило сильнее всего — что руки спокойные.
— Когда? — спросил я.
Она молчала.
— Светлана. Когда?
— Два года назад. — Голос тихий, ровный. — Восемь месяцев. Это уже кончилось, когда я узнала, что беременна.
— Кто?
— Это не важно.
— Мне важно.
Она посмотрела на меня. Первый раз за весь разговор — прямо.
— Антон. С работы. Он уже уволился, он уехал. Это ничего не изменит.
Я встал. Подошёл к окну. Во дворе играли чужие дети — кто-то выкатил велосипед, несмотря на апрельский холод.
— Ты знала, что он может быть не мой.
Это был не вопрос.
— Я думала… — Она остановилась. — Я думала, обойдётся. Что рыжина — это, может…
— Не обошлось.
— Игорь…
— Шестнадцать лет, — сказал я. Голос не дрожал, я удивился этому. — Шестнадцать лет я думал, что знаю тебя.
— Ты знаешь меня.
— Нет.
Из спальни раздался звук — Кирилл зашевелился, но не заплакал. Стихло.
Светлана встала. Подошла ко мне.
— Игорь. Он ни в чём не виноват. Это ребёнок. Он уже здесь.
Я смотрел на неё. Вот в чём был весь ужас — она была права. Кирилл ни в чём не виноват. Он уже здесь. Рыжий, живой, спящий в соседней комнате.
— Ты хочешь, чтобы я растил чужого ребёнка и делал вид, что ничего не было?
— Я хочу, чтобы ты не разрушал семью.
— Ты разрушила. До меня.
Она заплакала — тихо, не драматично, просто слёзы потекли. Я смотрел и не чувствовал ничего. Только пустоту там, где что-то должно было быть.
— Я больше не буду говорить с тобой об этом сегодня, — сказал я. — Мне нужно время.
Я взял куртку и вышел.
Сидел в машине до часа ночи. Просто сидел, не уезжая. Смотрел на освещённые окна нашей квартиры.
Я думал, что время поможет. Что утром я пойму, что делать. Что есть правильный ответ — надо только найти его.
Но правильного ответа не было. Был только выбор между двумя неправильными.
* * *
Прошло полгода.
Я снимаю однушку на Остужева. Пятый этаж, без лифта — лифт есть только с девятого в этом доме, я живу в пятиэтажной секции. Каждый день хожу пешком. Сосед снизу по вечерам смотрит телевизор громко. Я уже привык.
С детьми вижусь по выходным. Денис приходит, молчит со мной, ест, смотрит в телефон — подростковый возраст, ему тринадцать. Катя рассказывает про школу, берёт за руку. Катя легче принимает всё — или просто не понимает до конца.
Кирилл остался с ней. Я не стал записывать его на себя — в свидетельстве о рождении пусто в графе «отец». Светлана не возражала. Юрист сказал, что я имею право не признавать, если есть тест. Я воспользовался этим правом.
Правильно ли это — не знаю.
Иногда ночью думаю о нём. О рыжем мальчике, которому сейчас восемь месяцев. Он ни в чём не виноват — это я понимаю умом. Но каждый раз, когда представлял, как беру его на руки и называю сыном, — что-то внутри закрывалось намертво. Я не смог.
Может, это трусость. Может, самозащита. Не знаю.
Антон объявился через месяц после моего ухода — Светлана сама мне сказала, не скрывала. Он вернулся в Воронеж. Видится с Кириллом. Хочет ли он быть отцом по-настоящему — не знаю. Это уже не моё.
Развод оформили в мае. Квартиру оставил им — детям, значит, им. Снял деньги с накоплений, разделили пополам, как по закону. Алименты плачу на Дениса и Катю. Это правильно, это мои дети.
Мать звонит каждый вечер. Спрашивает одно и то же: как ел, как спал. Я отвечаю. Она не спрашивает про Светлану. Умная женщина.
В прошлые выходные Катя спросила:
— Папа, а ты к нам вернёшься?
Я посмотрел на неё. Девять лет, рисует солнышки на всём.
— Нет, солнышко.
— Почему?
Что я мог ответить? Что твоя мама восемь месяцев жила с другим, и я не могу это перешагнуть? Что Кирилл — не мой, и смотреть на него каждый день было бы выше моих сил? Что я шестнадцать лет строил дом, а он оказался чужим?
— Так получилось, — сказал я.
Она кивнула серьёзно. Взяла пирожок с тарелки.
Я думал, что буду злиться на Светлану всю жизнь. Оказалось — нет. Злость прошла быстро, недели через три после разговора. Осталось что-то другое. Не боль даже. Просто пустое место там, где была жизнь.
Пятнадцать квадратных метров. Сосед с телевизором. Пешком на пятый этаж.
Я думал, что знаю свою жену. Думал, что знаю свою семью. Думал, что шестнадцать лет — это что-то значит.
Оказалось, это просто срок.
Скажите честно: он правильно поступил, отказавшись от Кирилла? Или ребёнок не виноват и надо было остаться?
