Тётя Люда с первого этажа позвонила в дверь в воскресенье утром. Я открыл в майке, со стаканом чая. Она стояла и смотрела в пол.
— Андрей, я должна тебе кое-что сказать. Давно должна была. Прости, что молчала.
Я не сразу понял, о чём она. Решил — что-то с трубами, что-то с подвалом. Пригласил войти. Она покачала головой и сказала всё прямо на пороге. Три минуты. Не отводя глаз — под конец.
Ирина и Виктор с третьего этажа. Почти год. Пока я на смене — он спускается. Или она поднимается. Тётя Люда видела сама. Её соседка Галина видела. Мужики из второго подъезда знали — им Виктор сам как-то проговорился в гараже, думал что похвастался.
Я думал, что у нас всё нормально.
Не хорошо — нормально. Устали оба, притёрлись, живём. Двадцать два года. Сын вырос, уехал в Екатеринбург. Мы остались вдвоём. Я думал — так у всех.
Стоял на пороге с чаем. Тётя Люда ушла. Я закрыл дверь.
Ирина спала в спальне. Смена у неё во вторник, воскресенье — её день. Я слышал через стену, как она дышит ровно.
Поставил чай на тумбочку в прихожей. Сел на табуретку для обуви. Просто сидел.
За окном кто-то прогревал машину. Пахло кофе от соседей сверху — у них по воскресеньям всегда кофе. Я сидел и думал: значит, все знали. Все. Кроме меня.
Станок. Ничего не замечает.
* * *
Мы поженились в 2002-м. Ирине было двадцать четыре, мне — двадцать шесть. Расписались в марте, свадьбу сыграли скромно — кафе на Сортировке, тридцать человек, белое платье из ателье на Ленинградской.
Я тогда работал на заводе, она — в детском саду воспитателем. Денег не было совсем. Снимали комнату у бабки на Уралмаше, пока не дали ипотеку на эту двушку. Ждали очередь три года. Въехали — радовались как дети.
Виктор с третьего появился лет пять назад. Развёлся, переехал сюда. Высокий, с бородой, всегда в чистой куртке. Работает в какой-то конторе — не на заводе, не на стройке. Белые руки. Я здоровался с ним в лифте. Иногда говорили про погоду, про машины.
Ирина как-то сказала:
— Нормальный мужик, интеллигентный.
Я не придал значения. Мало ли.
Смены у меня — двенадцать часов. Встаю в пять, возвращаюсь в восемь вечера. Иногда в девять, если пробки на Объездной. Ем, душ, сплю. В выходные — гараж, иногда рыбалка. Ирина жаловалась, что я не бываю дома. Я отвечал, что зарабатываю.
Я думал, что это честный ответ.
Сейчас сижу на табуретке в прихожей и понимаю — это был не ответ. Это была причина.
* * *
Ирина вышла из спальни около десяти. В халате, с мятым лицом, волосы не причёсаны. Увидела меня на табуретке — удивилась.
— Ты чего тут сидишь? Случилось что?
— Тётя Люда заходила.
— И чего ей надо было?
Я посмотрел на неё. Двадцать два года я знаю это лицо. Знаю, как она щурится спросонья. Знаю, как поджимает губы когда врёт — чуть левый уголок вниз.
Левый уголок дёрнулся.
— Про тебя и Виктора рассказала.
Ирина не ответила сразу. Прошла на кухню. Я услышал, как она включила чайник. Долго. Потом вернулась в дверях кухни, облокотилась о косяк.
— Наговаривает старуха.
— Галина тоже видела. И мужики из второго подъезда знают.
— Это сплетни.
— Виктор сам рассказал в гараже.
Она замолчала. Перехватила халат, затянула пояс. Смотрела мимо меня — в окно, где прогревалась чужая машина.
Я ждал. Я умею ждать — двенадцать лет на стройке, там умеешь.
— Ну и что теперь? — сказала она наконец. — Орать будешь?
— Нет.
— Руки распускать?
— Нет.
— Тогда чего ты хочешь?
Я и сам не знал — чего хочу. Объяснений? Слёз? Чтобы сказала, что это неправда? Но она не говорила что неправда.
— Давно? — спросил я.
Пауза.
— Весной будет год.
Год. Я считал в голове. Весна — это когда я работал сверхурочно на объекте в Берёзовском. Три месяца мотался туда-обратно, приезжал в пятницу вечером, уезжал в понедельник утром. Она тогда говорила — устаёт одна. Я говорил — потерпи, это временно.
— Он хоть знает, что я знаю?
— Не звонила ему.
— Позвони.
Она посмотрела на меня — первый раз прямо.
— Зачем?
— Пусть знает. Весь подъезд знает — пусть и он.
Чайник щёлкнул. Она не пошла на кухню. Стояла в дверях и смотрела на меня как-то странно — не виновато, нет. Скорее — изучающе. Как будто видела впервые.
— Ты не такой, — сказала она тихо.
— Какой?
— Я думала, ты будешь кричать. Бить посуду. Ты всегда… — Она остановилась.
— Молчу?
— Да. Молчишь и уходишь в гараж.
Я встал с табуретки. Ноги затекли — долго сидел.
— Сегодня не в гараж.
* * *
Я пошёл в спальню. Достал с антресолей большую сумку — ту, с которой ездил в Берёзовский. Поставил на кровать.
В квартире было тихо. Ирина не вошла за мной. Я слышал — стоит там, в дверях кухни.
Начал складывать. Рабочие штаны. Свитер. Документы из нижнего ящика тумбочки. Паспорт, права, трудовая — я всегда держу в одном месте, привычка с армии.
Запах в спальне был её — крем какой-то, сладковатый. Я столько лет засыпал под этот запах, что перестал замечать. Сейчас заметил.
Где-то наверху у соседей упало что-то тяжёлое. Бух — и тишина. Потом детский смех.
Я смотрел на нашу кровать. Двуспальная, купили лет восемь назад в ИКЕА на Мегe, тогда ещё очередь была — приехали к открытию, стояли. Ирина хотела с высоким изголовьем.
Год. Пока я мотался в Берёзовский — он спускался с третьего этажа.
Или она поднималась.
Руки складывали вещи сами. Голова думала про другое — почему тётя Люда молчала десять месяцев? Жалела? Боялась? Или ждала, когда само рассосётся?
Ничего само не рассасывается.
Я застегнул сумку. Взял со стула куртку.
Ирина стояла в дверях спальни — не знаю когда вошла.
— Андрей.
— Что.
— Ты куда.
— К Кольке. — Брат живёт на Эльмаше, у него диван в зале.
— Насовсем?
Я посмотрел на неё. Халат, мятое лицо, левый уголок губ — вниз.
— Не знаю ещё.
— Может поговорим нормально?
— Ты только что говорила нормально. Год. Весной будет год.
Она опустила голову. Я поднял сумку.
— Андрей. — Голос у неё сел. — Я не… это не то, что ты думаешь.
Я остановился у двери.
— Объясни.
— Мне было одиноко.
Три слова.
Двадцать два года.
Я стоял и думал: одиноко. Мне тоже было одиноко — на объекте в Берёзовском, в чужой бытовке, в пятницу вечером в электричке домой. Одиноко и устало. Но я ехал домой.
— Я тоже был одинок, — сказал я. — Но выбрал по-другому.
Она не нашлась что ответить.
Я вышел.
* * *
Лифт не работал — в нашей девятиэтажке он через раз. Я спускался пешком. На третьем этаже — дверь Виктора. Коричневая, с глазком, коврик перед ней — с надписью Welcome. Английское слово.
Я не остановился.
Вышел во двор. Холодно, конец февраля, снег подтаял и замёрз снова. Поставил сумку. Закурил — хотя бросил три года назад.
Из третьего подъезда вышла Галина — та самая соседка тёти Люды. Увидела меня, замедлила шаг. Я кивнул ей. Она кивнула и пошла дальше — быстро.
Все знали.
Я докурил. Поднял сумку.
Брат взял трубку после второго гудка.
— Коль, можно к тебе? На недельку, может.
— Случилось?
— Да.
— Едь. Диван свободен.
Я шёл к остановке. Сумка оттягивала плечо — тяжёлая, хотя взял немного. Документы, пара свитеров, бритва. Всё остальное — потом.
Я думал про Ирину. Не со злостью — просто думал. Двадцать два года — это не мусор, который выбрасываешь и забываешь. Это жизнь. Общая. Сын, ипотека, болезни, радости, ремонты. Всё было.
Но и это тоже — было.
Автобус пришёл через семь минут. Я сел у окна. За стеклом плыл город — панельки, магазины, деревья в снегу, светофоры.
Станок. Ничего не замечает.
Я заметил. Просто поздно.
Но ушёл — не крича. Не разбив ничего. Не сказав того, чего нельзя забрать назад.
Это тоже выбор.
А вы как думаете — он правильно поступил, уйдя молча? Или надо было выяснить всё до конца?
