Она говорила про него почти каждый день. То он отвёз её подругу в ресторан, то подарил цветы просто так, то умеет слушать. Я думал — просто разговор. Женщины любят такое.
Женаты мы двадцать два года. Ипотеку закрыли три года назад — я тогда выдохнул впервые за долгое время. Думал: теперь заживём. Марина в тот вечер смотрела в телефон.
Полгода назад сравнения стали другими. Конкретнее. Чаще. Я брал сверхурочные, покупал цветы — она принимала и клала в вазу молча. Однажды заметил: с карты стали уходить деньги. Небольшие, но регулярно.
Я не спросил. Боялся услышать ответ.
Пришёл домой в половину восьмого. Переоделся в коридоре, повесил куртку, прошёл на кухню.
Марина стояла у плиты. На сковороде шкворчала картошка, пахло луком и подсолнечным маслом. Она не повернулась.
— Ужинать будешь?
— Буду.
Я сел. Налил себе чай. За окном уже темнело — март, но темнеет рано ещё. На подоконнике стоял кактус — высох наполовину. Я его поставил туда ещё осенью, думал Марина польёт. Она, видно, тоже думала, что я.
Поели молча. Я ел, она смотрела в телефон — почти не притрагивалась к тарелке. Потом отложила вилку.
— Ленка сегодня звонила. Рассказывала, Виталик взял её в «Якиторию» на годовщину. Прямо с работы заехал, цветы, всё такое.
Я пожевал, кивнул.
— Хорошо.
— Хорошо, — она повторила, как эхо, и снова взяла телефон.
Я думал, это просто разговор. Женщины так делают — рассказывают друг про друга, сравнивают. Ничего особенного.
Только это было уже не первый раз.
Месяц назад — Серёга с работы подарил жене шубу к зиме. Марина упомянула за чаем, мимоходом. Я промолчал. Два месяца назад — кто-то из её подруг ездил с мужем в Сочи. Я тогда только закрыл последний взнос за ипотеку, и в кармане было — кот наплакал.
Я думал: она понимает. Двадцать два года вместе. Она же знает, как мы жили.
После ужина она ушла в комнату. Я помыл тарелки. Вытер стол. Выключил свет на кухне.
Лёг рядом — она лежала спиной, читала что-то в телефоне. Экран в темноте светился. Я смотрел в потолок.
Заснул поздно.
Следующий вечер был такой же. И через день — тоже.
В пятницу она сказала:
— Витя Коровин — ну, муж Светки из бухгалтерии — он ей каждую пятницу что-нибудь приносит. То конфеты, то вино. Просто так, без повода.
Я смотрел на неё через стол.
— Витя Коровин — это хорошо, — сказал я.
— Да я не к тому, — она пожала плечом. — Просто рассказываю.
Я думал — да, просто рассказывает. Не ко мне это всё. Мы другие. У нас своя жизнь.
На заводе в тот день стояли у токарного Пашка с Геной, говорили про пенсию, кто сколько лет до неё. Я переоделся, закинул за спину сумку. Запах машинного масла въелся в кожу — его уже не отмыть до конца никаким мылом. Пашка спросил:
— Андрюх, домой торопишься?
— Ну а куда.
Он кивнул, и я понял, что он не спрашивал — просто говорил.
Дома Марина была в хорошем настроении. Впервые за долго. Что-то напевала, накрыла нормально — не картошка, а макароны с курицей, даже салат порезала.
Я сел. Обрадовался, не скажу иначе.
— Как день? — спросил я.
— Нормально. Ходили с девчонками в обед в одно место — уютное такое, я и не знала, что рядом.
— Хорошо.
Она улыбнулась телефону. Не мне.
Я ел и думал: ну вот, получше стало. Может, само всё утрясётся.
Я тогда ещё так думал.
* * *
В субботу я поехал на рынок. Купил розы — пять штук, красные, как в кино. Продавщица завернула в бумагу. Обошлось в четыреста рублей, мне немного не по себе было — не от денег, а оттого, что это вообще нужно объяснять самому себе, зачем везу цветы домой.
Марина открыла дверь, увидела.
— Это зачем? — спросила она.
— Просто так.
Она взяла. Понюхала. Поставила в вазу. Через три дня выбросила — засохли.
Я думал: ну, неловко получилось. В следующий раз по-другому. Возьму её куда-нибудь.
Только в следующий раз тоже не вышло. На заводе бросили вторую смену — один заболел, второй в отпуск. Я вписался. Деньги нужны были: хотел летом предложить Марине поехать — не в Сочи, так хоть в Суздаль, на выходные. Она давно говорила, что хочет.
Пока брал смены, она съездила туда с подругами.
Вернулась довольная. Рассказывала что-то про монастырь, про кафе с блинами. Я слушал, кивал.
— Хорошо съездила?
— Хорошо, — и снова в телефон.
Сравнения не прекращались. В марте ещё ничего было — раз в неделю, может, два. К апрелю — через день. Всегда вскользь, никогда в лоб. Тот умеет слушать. Тот не забывает про мелочи. Тот звонит в обед просто спросить, как дела.
Я однажды позвонил в обед. Она не взяла. Перезвонила вечером, спросила, что случилось. Я сказал — ничего, просто так. Она сказала «а» и пошла на кухню.
Примерно тогда я впервые заметил: с карты уходят деньги. Мы держали одну совместную — на хозяйство. Я скидывал туда каждый месяц двадцать пять тысяч, она добавляла сколько могла. Продукты, коммуналка, всё такое.
В апреле увидел — уходит больше обычного. Не в разы, но заметно. Я полез в историю. Кафе — раз. Ещё кафе — два. Такси — куда-то через весь город. Ещё такси — обратно.
Я думал: подруги, наверное. Какие-то встречи. Бывает.
Спросил за ужином:
— Слушай, с карты много уходит в последнее время. Что за траты?
— Продукты подорожали. Ты разве не замечаешь?
— Да нет, там кафе.
— Ходили с Иркой пообедать. Неужели нельзя?
Тон был такой, что я замолчал. Спорить не стал. Не хотел — боялся доломать то, что ещё держалось.
Это и была моя ошибка. Не первая, но главная.
Я промолчал — и дал ей время. Промолчал — и дал себе возможность ещё какое-то время думать, что всё нормально. Что она просто устала. Что у нас сложный период, как у всех.
Я думал: скандал ничего не решит. Лучше подождать, пока само утихнет.
Само не утихало.
В мае она пришла домой поздно — сказала, задержалась на работе. От неё пахло каким-то парфюмом. Не её. Или я не помнил её запахи — тоже вариант. Уже и не знаю, что хуже.
Я лежал и не спал. Думал: нет, это не то. Просто духи, может, подруга брызнула. Бывает.
Утром она была обычная. Холодная, но обычная. Спросила, есть ли хлеб. Я сказал — есть.
Так и жили.
* * *
Митяй сказал это между делом. Мы стояли у курилки после обеда, он докуривал, говорил про что-то своё — и вдруг:
— Слушай, Андрюх, это не моё дело, конечно… Я на той неделе был в «Усадьбе», ну, то кафе на Садовой. Видел там Марину твою. С мужиком каким-то. Дорого одетый такой. Ну, мало ли — по работе, может.
Я кивнул.
— Может, по работе.
Он докурил, ушёл. Я остался.
Стоял и смотрел на заводской двор — бетон, ограда, две берёзы у проходной. Всё как обычно. Только что-то в груди сжалось и не отпускало.
Я думал: ну, кафе. Ну, мужик. Коллега, клиент, кто угодно. Не надо сразу.
Домой пришёл как обычно. Марина готовила. Поужинали. Она рассказала что-то про соседку с пятого этажа, я слушал. Лёг спать.
Не спалось.
В час ночи я взял её телефон. Она спала — телефон лежал на тумбочке с её стороны. Я знал код — она ставила год нашей свадьбы, не меняла. Открыл.
Мессенджер. ВКонтакте. Нашёл переписку быстро — она была сверху, непрочитанных не было, всё аккуратно. Имя: Виктор.
Читал долго. Наверное, час. Или два. Не считал.
Там было всё. Встречи, даты, «скучаю», фотографии — она ему посылала, он ей. Там было то кафе на Садовой — они ходили туда раз пять за три месяца. Там был какой-то СПА — она писала «спасибо за вчера, было так здорово». Там были слова, которые она мне не говорила уже несколько лет.
Я положил телефон обратно.
Лежал и смотрел в потолок. Марина дышала ровно рядом.
Утром нашёл его страницу во ВКонтакте. Виктор. Пятьдесят лет. Фото — яхта, море, ресторан с белыми скатертями. Ещё фото — BMW тёмно-синяя, новая. На одной фотографии — женщина рядом, подпись: «С любимой в Турции». Это была не Марина.
Его жена.
Я сидел и смотрел на этот экран. Вот он, значит. Тот, который умеет слушать. Тот, который возит в кафе. Тот, с которым ей не скучно.
Женатый. Никуда не торопится.
Я позвонил Кате в обед. Она взяла сразу.
— Пап?
— Кать, ты знала?
Пауза. Долгая.
— Знала, — сказала она тихо. — Я боялась тебе говорить. Не знала как.
— Давно?
— Месяца четыре. Мама сама сказала — попросила не говорить тебе.
Я помолчал.
— Ладно.
— Пап, ты как?
— Нормально.
Нажал отбой. Сел на кровать в той комнате, где мы с Мариной спали двадцать два года. Посмотрел на её сторону — подушка примята, на тумбочке крем для рук и телефон.
Я думал, что буду орать. Бить кулаком по стене. Что-нибудь.
Не захотелось ничего.
* * *
Вечером Марина пришла домой в хорошем настроении. Сняла куртку, зашла на кухню, открыла холодильник.
— Будешь есть?
— Нет.
Она посмотрела на меня — первый раз за долго, по-настоящему посмотрела. Что-то в моём лице, видимо, было не то.
— Что случилось?
— Собери мне вещи. Или я сам соберу.
— Что? Андрей, ты о чём?
— Я читал переписку. Виктор.
Тишина.
Она не плакала. Не кричала. Опустила глаза — и всё.
— Это не то, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю. Собери вещи.
Я взял спортивную сумку — ту, с которой ездил на рыбалку. Положил одежды на три дня, бритву, зарядку. Паспорт взял из ящика в прихожей.
Она стояла в дверях комнаты, смотрела.
— Куда ты?
— Не знаю.
— Андрей, подожди. Давай поговорим.
Я надел куртку.
Она не остановила. Дверь закрылась тихо — я специально не хлопал. Не для неё. Просто не было сил даже на это.
Снял комнату через сутки. Хозяйка — пожилая женщина, Зинаида Петровна, — показала: вот кровать, вот стол, вот полочка в ванной. Восемь тысяч в месяц, без хозяев почти не пересекаться. Я согласился.
Комната маленькая. Окно во двор, где весь день гуляют собаки. Стол с одним ящиком, кровать скрипит. Я лежал первую ночь и смотрел в белёный потолок.
Примерно через две недели я попросил выписку по совместной карте за полгода. Сел, посчитал.
Восемьдесят три тысячи.
Кафе, такси, ещё такси — обратно. Два раза — что-то под названием «СПА Люкс», тысяча восемьсот за посещение. Один раз — цветочный магазин. Она покупала ему цветы, что ли? Или себе. Не знаю.
Восемьдесят три тысячи из наших денег. Из тех, что я скидывал каждый месяц со смены.
Я думал, что злюсь. Нет — просто устал.
Катя позвонила в конце мая. Сказала, что Виктор к Марине не ушёл. Остался с женой. Марина теперь одна — мы с ней официально ничего не оформляли ещё, но она живёт в квартире, я в комнате.
— Пап, ты как?
— Нормально, Кать.
— Ты не один, я здесь.
— Знаю.
Помолчали. Потом она сказала:
— Она звонит иногда. Хочет поговорить.
Я не ответил на это. Просто сказал, что перезвоню, и положил трубку.
Прошло три месяца.
Сижу в этой комнате вечерами, смотрю в окно. Собаки во дворе, тополь, скамейка. Иногда ем гречку из кастрюльки — готовлю на плитке, хозяйка разрешила. По субботам звоню Кате.
Я думал, что двадцать два года — это что-то значит. Думал, что если тянуть и не ныть, то оно само как-то сложится. Потом заживём. Вот закроем ипотеку, вот станет полегче, вот она поймёт.
Она не поняла. Или поняла — и выбрала другое.
Мне сорок семь лет. Спортивная сумка с рыбалки, комната за восемь тысяч, скрипящая кровать.
И тот, ради которого она сравнивала меня каждый день, — он вернулся к своей жене. Даже не вернулся — просто никуда и не уходил.
Я работал. Тянул. Платил.
За нас. И за них, оказывается, тоже.
А как вы считаете: Андрей виноват сам — надо было спросить раньше? Или Марина не имела права так поступать, сколько бы он ни молчал?
Если история задела — поставьте лайк. Таких историй много. Говорить о них важно.
