Его зубная щётка исчезла из стакана в пятницу вечером. Я заметила это в субботу утром, когда чистила зубы своей — и долго смотрела на пустой стакан, не понимая, что именно чувствую.
Потом вспомнила.
Антон сказал, что едет к другу. На выходные. Я кивнула, потому что привыкла кивать. Потому что четыре года я кивала — когда он не перезванивал, когда отменял планы, когда приходил поздно и пах чужими духами, которые я убеждала себя не замечать.
В субботу я поехала к нему.
Не знаю зачем. Наверное, хотела убедиться, что ошибаюсь. Что он правда у друга, и я просто параноик, и надо взять себя в руки и перестать выдумывать.
Дверь открыла она.
Халат. Мой халат — я оставила у него месяц назад. Она смотрела на меня без испуга, просто с лёгким удивлением. Как смотрят на курьера, который пришёл не вовремя.
За её спиной Антон стоял в коридоре. Босой. Молчал.
Я думала, что если это случится — я закричу. Устрою скандал. Скажу всё, что думаю.
Я просто развернулась и ушла.
* * *
Два дня я почти не выходила из квартиры.
Ела мало. Точнее — не ела. Открывала холодильник, смотрела на полки и закрывала. Пила чай. Потом что-то покрепче — нашла бутылку вина, потом ещё одну. Не потому что хотела напиться. Просто надо было куда-то девать руки и голос в голове, который не замолкал.
Голос говорил: ты знала. Ты всё знала и делала вид, что не знаешь.
Антон не звонил. Я смотрела на телефон каждые десять минут — и сама не понимала, чего жду. Извинений? Объяснений? Или просто чтобы он позвонил и сказал что-нибудь — всё равно что, лишь бы я снова стала нужной?
В воскресенье ночью я не могла уснуть.
Лежала и смотрела в потолок. Мысли шли по кругу — одни и те же, снова и снова. Его лицо в коридоре. Мой халат на ней. Пустой стакан.
Я встала, нашла в аптечке снотворное. Выпила одну таблетку. Легла.
Не помогло.
Выпила ещё.
Потом — не помню сколько. Просто хотела, чтобы голос замолчал. Чтобы наступила тишина хоть на несколько часов.
Тишина наступила.
* * *
Очнулась я в Склифе.
Соседка по лестничной клетке — пожилая Нина Степановна, которая всегда ругалась на мой коврик в коридоре — вызвала скорую, когда утром в понедельник я не открыла дверь. Она потом скажет, что у неё было «нехорошее предчувствие». Я не знаю, как её благодарить за этот коврик, который она так ненавидела.
Отделение было закрытым.
Это я поняла сразу — по двери с кодовым замком, по тому, как медсестра взяла мой телефон и положила в пакет, по решёткам на окнах, за которыми было серое февральское небо.
Я думала, что попала сюда по ошибке.
Я же не хотела умирать. Я просто хотела поспать.
Врач смотрела на меня без осуждения, просто устало — так смотрят на человека, которого видят не в первый и не в последний раз.
— Передозировка плюс алкоголь, — сказала она. — Два дня без еды. Вам повезло, что соседка услышала.
Я кивнула. Привычно.
Нас в палате было четверо.
Лена — сорок один год, крупная, с тихим голосом. Восемнадцать лет брака, трое детей, муж ушёл к молодой коллеге. Лена узнала случайно — нашла переписку на его планшете, который он забыл на кухне. Взяла горсть его таблеток от давления. Дети нашли.
Оля — двадцать шесть. Парень бросил за день до свадьбы, написал сообщением.
Света — пятьдесят три. Муж пил двадцать лет, она терпела, потом он бросил пить и ушёл — к женщине из группы анонимных алкоголиков. «Я думала, он бросит пить ради меня», — сказала Света и засмеялась. Смех был странный — не злой и не весёлый, просто усталый.
Мы разговаривали ночами, когда не спалось.
Я думала, что мы все очень разные. Оказалось — одинаковые. Одна и та же история на разный манер: любила, ждала, терпела, отдавала. Получила пустой стакан в ответ.
* * *
На третий день пришла медсестра Вера.
Лет пятидесяти, невысокая, в мягких тапочках — они не скрипели на линолеуме. Она раздавала таблетки и слушала нас — не потому что обязана была слушать, а потому что, кажется, умела это делать лучше всех людей, которых я знала.
Лена рассказывала про мужа — в который раз, почти теми же словами. Оля молчала, смотрела в окно. Я сидела на кровати и слушала, как Света снова говорит: я думала, что он изменится.
Вера поставила поднос с таблетками на тумбочку.
— Девочки, — сказала она негромко. — Я здесь работаю семнадцать лет.
Мы замолчали.
— За эти семнадцать лет через мужское отделение прошло много людей. — Она помолчала. — Ни одного мужчины, который попал бы сюда из-за женщины. Ни одного.
Тишина.
Оля повернулась от окна.
Лена перестала говорить на полуслове.
Я смотрела на Веру и чувствовала, как что-то внутри — медленно, со скрипом, как дверь, которую давно не открывали — начинает поворачиваться.
Вера не стала объяснять. Не сказала ничего больше. Взяла поднос и вышла — мягкие тапочки, линолеум, щелчок двери.
Меня выписали через девять дней.
Нина Степановна встретила у почтовых ящиков и сунула мне банку с борщом. Ничего не сказала. Я тоже.
Зашла в квартиру.
Пустой стакан в ванной стоял там же. Я взяла его, подержала в руках — и поставила обратно. Потом всё-таки убрала в шкаф.
Антон написал один раз — пока я была в Склифе. Телефон мне отдали при выписке, я увидела сообщение: «Ты в порядке?»
Я думала, что когда увижу его имя на экране — снова что-то сожмётся внутри. Что захочется ответить, объяснить, простить.
Ничего не сжалось.
Я удалила сообщение.
Прошло четыре месяца.
Я до сих пор иногда думаю о той ночи — не с ужасом, скорее с каким-то странным удивлением. Как будто вспоминаю про другую женщину, которая хотела поспать и чуть не умерла из-за пустого стакана и чужого халата.
Вера права.
Я проверила — не специально, просто читала разные истории, разговаривала с людьми. Мужчины так не делают. Почти никогда. Они злятся, уходят, находят другую. Они не лежат ночью без сна и не считают, где ошиблись. Не думают: может, я недостаточно старалась.
Я думала, что любить — значит отдавать всё.
Оказалось, что это просто способ остаться ни с чем.
Я не знаю, правильный ли вывод. Может, есть женщины, которые отдавали всё — и им вернули. Может, мне просто не повезло с человеком.
Но каждый раз, когда я ловлю себя на мысли «надо было больше стараться» — я вспоминаю Веру в мягких тапочках.
И голос в голове замолкает.
Не навсегда. Но на какое-то время — хватает.
Как думаете — это воспитание или мы сами выбираем так любить? Почему женщины так, а мужчины — нет?
