Телефон лежал на тумбочке. Я смотрел на него и не мог встать.
Левый бок прихватило ещё в четверг. Я думал — пройдёт. В пятницу не прошло. В субботу утром я лежал на диване и понимал: надо ехать. Не скорую же вызывать из-за боли в боку. Взрослый мужик. Пятьдесят пять лет.
Я набрал Илью.
Гудки. Потом голос — сонный, недовольный.
— Пап, ты чего так рано?
— Плохо мне. Бок болит, третий день. Надо в больницу. Ты не мог бы…
— Слушай, — он перебил меня сразу, без паузы, — мы вчера поздно легли. У нас с Кристиной вечер был. Ты такси вызови, там недорого. Или хочешь — я скину тебе на приложение?
Я помолчал секунду.
— Не надо, — сказал я. — Сам доеду.
Позвонил Маше. Маша не взяла трубку. Перезвонила через двадцать минут — голос бодрый, она уже куда-то шла, был слышен уличный шум.
— Пап, ой, я сегодня с Лерой договорилась, мы давно не виделись. Ты как?
— Плохо, — сказал я. — В больницу еду.
— Ой. Ну ты держись. Написать потом, как там?
Написать потом.
Я положил трубку и полежал ещё минут десять. Потом встал, оделся. Куртку застёгивал медленно — пальцы не слушались. Вышел на лестницу, вызвал лифт.
В лифте было зеркало. Я посмотрел на себя и отвёл глаза.
Илья прислал пятьсот рублей через приложение. Я увидел уведомление, когда уже стоял у подъезда.
Пятьсот рублей.
Двадцать лет я поднимал их один. Жена ушла, когда Маше было пять, Илье — восемь. Не ушла даже — просто однажды не вернулась с работы. Позвонила через неделю, сказала: я так больше не могу. Что «так» — я не спрашивал. Дети спали. Надо было варить кашу на утро.
Я варил кашу двадцать лет.
Отдавал им всё что зарабатывал — сначала на кружки, потом на репетиторов, потом на первые съёмные квартиры. Илье — на свадьбу. Маше — на курсы, которые она бросила через полгода. Не считал. Зачем считать.
Я думал: вырастут — будут рядом. Не в смысле денег. Просто рядом.
Такси пришло через восемь минут. Водитель молчал. Я тоже. За окном проплывал город — воскресное утро, почти никого. Светофоры мигали жёлтым.
Сорок минут. Я ехал сорок минут один.
В какой-то момент подумал: может, зря позвонил им. Может, не надо было. Не потому что они отказали — это я как-то пережил бы. А потому что слышал в голосе Ильи раздражение. Не злобу — просто раздражение. Как от лишней задачи в неудобное время.
Я был для него лишней задачей.
Приёмный покой. Очередь небольшая — воскресенье, народу мало. Пожилой мужчина с перевязанной рукой. Женщина с ребёнком. Я сел на жёсткий стул и достал телефон — нашёл полис ОМС, сфотографированный на всякий случай год назад.
Пока ждал, пришло сообщение от Ильи.
Пап, ты доехал? Что говорят?
Я смотрел на экран.
Пап, ты там?
Написал: Доехал. Жду врача.
Больше он не написал.
Врач — молодая женщина, усталая — осмотрела меня, сказала: возможно, почечная колика, надо анализы и УЗИ, оставайтесь. Я остался. Меня положили в палату на четыре кровати. Двое других — мужик лет шестидесяти с давлением и совсем старый дед с чем-то непонятным — спали.
Я лёг. Смотрел в потолок.
Телефон лежал на тумбочке рядом. Я не брал его.
В какой-то момент — часа через два, наверное — увидел, что Илья написал в общий чат с Машей. Я не хотел читать, но телефон лежал экраном вверх, шрифт крупный — я давно поставил большой, глаза уже не те.
Илья: Съезжу в выходные к бате. Или нет, там дела.
Маша: ну ок
Илья: ну он сам же сказал — доехал, жди врача. Нормально всё.
Съезжу. Или нет, там дела.
Я отложил телефон лицом вниз.
За окном палаты было дерево — берёза, голая, ноябрьская. Ветка качалась. Тихо. Никакого ветра — просто качалась сама по себе.
Я подумал: вот оно. Не предательство. Не жестокость. Просто — им нормально. Им правда нормально.
Может, я сам так воспитал. Справляйся. Не ной. Я сам никогда не просил помощи — ни у кого. Думал: покажу им как надо быть сильным. Показал. Они и выросли — каждый сам по себе. Крепкие. Независимые. Мои дети.
Только я им нужен был как отец. А оказался — как справочник: позвони если что. Позвонил. Ответили: вызови такси.
Обиды не было. Это странно — но обиды не было. Было что-то другое. Усталость, может. Или просто понимание.
Я прожил эти двадцать лет не зря. Я их поднял. Они живут. Это моя работа, и я её сделал.
Но больше я не буду звонить.
Выписали в среду. Колика, как и сказали. Ничего страшного — режим, диета, таблетки. Я вышел из больницы в одиннадцать утра. Вызвал такси сам. На этот раз — без уведомлений детям.
Пятьсот рублей Ильи до сих пор висели на счёте в приложении. Я потратил их на хлеб и молоко в Пятёрочке по дороге домой.
Дома я разделся, поставил чайник. Сел на кухне. За окном шёл снег — первый в этом году, мелкий, ненастоящий.
Илья написал в четверг: Пап, ты как? Выписали?
Я не торопился отвечать. Сидел с кружкой чая. Смотрел на снег.
Потом написал: Выписали. Всё нормально.
Он прислал большой палец вверх.
Маша написала в пятницу — она только что увидела переписку в общем чате. Прислала голосовое, там была жалость в голосе и слова про то, что они могли бы приехать, она просто не поняла что серьёзно.
Я прослушал. Не ответил.
Не потому что злился. А потому что понял: объяснять не нужно. Не дойдёт — не тот разговор. Дойдёт само — когда придёт время. Или не дойдёт.
Я не мог изменить то, какими они выросли. Я мог только выбрать — продолжать ждать от них то, чего они не умеют дать. Или перестать ждать и наконец отдохнуть.
Я выбрал второе.
Впервые за много лет мне было хорошо одному.
Снег за окном становился гуще. Я налил ещё чаю. Никуда не торопился.
Правильно ли? Не знаю.
Но по-другому не умею.
А вы как думаете — отец перегнул, закрывшись от детей? Или они сами выбрали эту дистанцию?
