Три дня я молча ждала. А он сегодня спросил — не потому что почувствовал. Потому что коллега на работе заметил, что он сам не в духе.
Восемнадцать лет. И вот так.
Я работаю бухгалтером в строительной компании на Варшавке. Добираюсь на автобусе — метро рядом, но в час пик там не протолкнуться, а мне уже не двадцать лет. На работе меня ценят, говорят — надёжная. Я привыкла. Надёжная — это такое слово, которым хвалят и одновременно не замечают.
Дома то же самое.
Три дня назад мы были у свекрови. Людмиле исполнилось семьдесят четыре, она накрыла стол на всю квартиру — пироги, холодец, салат оливье в январе, будто на новый год. Я привезла цветы и торт из кондитерской на Каширской, двести восемьдесят рублей за кусок — Людмила такое не любит, предпочитает домашнее, но я старалась.
За столом Сергей рассказывал что-то про работу, про коллег, смеялся. Людмила смотрела на него — так, как смотрят матери на сыновей, которые давно выросли, но всё равно остаются маленькими. С нежностью и собственностью одновременно.
Я думала, что знаю этот взгляд. Привыкла к нему за восемнадцать лет.
Потом Людмила разлила чай, и сказала:
— Сергей, ты в молодости был такой живой. Весёлый. — Она посмотрела на меня и добавила тихо, почти себе: — Это семейная жизнь людей гасит.
Сергей засмеялся. Отмахнулся:
— Ну, мам.
И всё. Разговор пошёл дальше. Людмила спросила про Катю, Сергей рассказал, что зять нашёл новую работу. Чай остывал в чашках. За окном темнело.
Я сидела и улыбалась.
Я умею улыбаться, когда внутри всё сжалось.
* * *
Домой ехали молча. Сергей вёл машину, включил радио — какую-то говорилку, не музыку. Я смотрела в окно на огни Каширского шоссе и думала: может, я слишком много придаю значения? Может, Людмила просто сказала — и всё, без умысла?
Но он засмеялся.
Не возразил. Не сказал: «Мам, не говори так». Засмеялся — и пошёл дальше. Как будто это нормально. Как будто я — та самая семейная жизнь, которая гасит.
Дома я пошла на кухню, поставила чайник. Сергей сел к телевизору — там шёл хоккей, он любит хоккей.
Я думала, что он зайдёт. Спросит: «Ты как?»
Не зашёл.
Я легла спать в половине одиннадцатого. Он пришёл позже, лёг рядом, через две минуты спал. Я лежала и слушала его дыхание — ровное, спокойное, совершенно безмятежное.
На следующий день я встала раньше него. Приготовила кашу, собралась на работу. Он вышел на кухню в семь пятнадцать, налил кофе.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила я.
И всё.
На работе коллега Вера спросила:
— Марин, ты чего такая?
— Устала, — сказала я.
Вера кивнула и не стала лезть. Она умная женщина, Вера. Понимает, когда не надо.
Я думала — он заметит сам. Должен же заметить. Восемнадцать лет рядом.
Второй день прошёл так же. Он пришёл с работы, поужинал, спросил, есть ли кефир. Кефира не было, я забыла купить. Он сказал «ладно» и выпил воды. Никаких скандалов. Тихий вечер, телевизор, одиннадцать часов, свет в спальне погас.
Я сидела на кухне до полуночи. Пила чай. Смотрела на жёлтые шторы, которые выбирала сама пятнадцать лет назад.
Я думала: ещё один день. Заметит.
Я была уверена — заметит.
* * *
Сегодня утром он уехал на работу в обычное время. Я осталась дома — у меня отгул, хотела съездить к маме, но не поехала, просто сидела.
В час дня пришло сообщение от Кати: «Мам, всё хорошо?» Я написала «да, всё нормально», и это была ложь, но я не умею грузить дочь своим.
В четыре часа дня позвонил Сергей.
— Слушай, — сказал он, — ты на меня обиделась, что ли?
Я замерла. Телефон в руке.
— Почему ты спрашиваешь? — сказала я.
— Ну, Димка говорит, я хожу смурной. Я думаю — может, дома что-то.
Димка. Коллега. Сергей с ним работает три года, они обедают вместе по средам и пятницам.
Димка заметил.
За три дня — Димка заметил. Я — нет. То есть Сергей — нет. Я — есть. Я очень есть.
— Так обиделась или нет? — повторил он.
Голос у него был нетерпеливый. Немного раздражённый — как человек, которого оторвали от дел и теперь надо разбираться с какой-то непонятной ситуацией.
— Три дня, Серёжа, — сказала я.
— Что три дня?
— Три дня прошло.
Пауза.
— Ну и что случилось-то? — спросил он. — Мама что-то сказала?
— Да.
— И что?
— Ты засмеялся.
Снова пауза. Я слышала, как он дышит. Слышала фоновый шум офиса — чьи-то голоса, принтер.
— Марин, она старый человек. Ну что ты.
— Я не про неё, Серёжа. Я про тебя.
— Про меня? — он не понял. По-настоящему не понял. — Я вообще ничего не сказал.
— Именно, — ответила я.
И положила трубку.
Руки не дрожали. Я этого не ожидала — думала, буду плакать. Но просто сидела на кухне и смотрела в окно. Февраль, серое небо, голые деревья во дворе.
Он перезвонил через десять минут. Я не взяла.
Через полчаса пришло сообщение: «Я не понимаю в чём проблема. Поговорим вечером.»
Я читала эту фразу долго. «Не понимаю в чём проблема». Не «прости». Не «что я сделал не так». Не «тебе больно — расскажи». Просто — не понимаю. Поговорим вечером. Как пункт в списке дел.
* * *
Он пришёл в семь. Разулся, повесил куртку. Вышел на кухню — я стояла у плиты, грела суп.
— Ну, рассказывай, — сказал он и сел за стол.
Я выключила конфорку. Обернулась.
Он сидел — локти на стол, смотрит на меня. Ждёт. Готов «поговорить». Выделил время.
Я думала раньше, что когда этот момент наступит — я скажу всё. Про три дня. Про Людмилу. Про то, как лежала ночью и слушала его дыхание. Про жёлтые шторы, про кефир, про Димку, который заметил раньше него.
Но я посмотрела на него — и поняла.
Он не услышит.
Не потому что злой. Не потому что специально. Просто — не услышит. Я буду говорить, он будет кивать. Скажет «ну прости, я не хотел». Завтра всё будет как раньше. И через три года снова — какое-нибудь застолье, какая-нибудь фраза, и я снова буду молчать три дня, и он снова узнает от Димки.
— Серёжа, — сказала я, — сколько дней прошло?
— Ты уже спрашивала. Три дня. И что?
— И ты не заметил.
— Ну не заметил. Я не умею читать мысли.
— Я не прошу читать мысли. Я прошу смотреть на меня.
Он помолчал.
— Я смотрю на тебя.
— Нет. — Голос у меня не дрогнул. — Ты смотришь на телевизор, на хоккей, на телефон. На Димку за соседним столом. Только не на меня.
Он открыл рот — и закрыл.
— Это несправедливо, — сказал он наконец.
— Наверное.
Я налила суп в тарелку. Поставила перед ним. Взяла свою чашку с чаем и ушла в комнату.
Он ел один.
Я сидела на диване и слышала, как звякает ложка. Как он встал, убрал тарелку. Как включил телевизор в спальне.
Катя позвонила в девять вечера — просто так, поболтать.
— Мам, как ты?
— Нормально, — сказала я. — Всё нормально, Кать.
Она рассказывала про работу, про зятя, про то, что хотят взять котёнка. Я слушала и думала: она счастливая. Пусть будет счастливая.
Мы попрощались. Я сидела в тёмной комнате.
Из спальни доносился телевизор. За окном шёл снег.
Прошло восемнадцать лет.
Я думала, что он меня видит.
Оказалось — он просто привык, что я есть. Это не одно и то же.
Совсем не одно и то же.
* * *
Скажите — а вы бы стали объяснять? Или тоже поняли бы, что бесполезно?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Здесь каждый день — про жизнь, которую мы узнаём.
