Я думала, что стану врачом — и родители наконец будут мной гордиться.
Но перед смертью мать сказала другое.
Я вернулась домой в шестом часу утра. Ночная операция — аппендицит у мальчика, осложнения, еле вытащили. Руки дрожали от усталости. Открыла дверь своей однокомнатной квартиры на девятом этаже. Пусто. Тихо. Только гудение холодильника.
На столе лежали старые краски и кисти. Я купила их лет десять назад. Думала — вот выйду на пенсию, тогда займусь. Кисти покрылись пылью. Я отвернулась.
Легла не раздеваясь. Уснула сразу.
Проснулась в два дня. На работу — только к вечеру. Сварила кофе. Села у окна. За окном — детская площадка. Молодая мама катала коляску. Я смотрела и ничего не чувствовала.
Мне сорок пять лет. Я хирург. Двадцать лет в операционной. Живу одна. Замужем не была. Детей нет.
Я думала, что это нормально. Что работа — это главное.
К шести приехала в больницу. В ординаторской сидела Анна Сергеевна — моя коллега, единственная, кого могу назвать подругой.
— Марин, — она протянула мне кружку с чаем. — Ты когда последний раз в отпуске была?
Я пожала плечами.
— Не помню. Года три назад, наверное.
— Тебе сорок пять. А ты живёшь как монашка. Может, куда-нибудь съездешь? На море?
Я усмехнулась:
— Анюта, некогда мне.
— Некогда жить?
Я не ответила. Допила чай и пошла переодеваться.
На следующий день, в обед, мне позвонили.
— Марина Петровна? Это Первая городская. Ваша мама поступила к нам. Инсульт.
Я замерла.
— Как она?
— Тяжело. Приезжайте.
Я взяла больничный на неделю. Собрала сумку. Поехала к родителям.
Они жили в старой хрущёвке на окраине. Пятый этаж, лифта нет. Я поднималась по лестнице с сумкой. Ступеньки скрипели. Пахло кошками и старой краской.
Открыла дверь своим ключом. Квартира встретила тишиной. На стенах — мои дипломы в рамках. «Марина Петровна Соколова. Красный диплом. Лучший выпускник.» Мать повесила их сразу, как я закончила институт. Двадцать один год висят.
Я поставила сумку в мою старую комнату. Всё здесь осталось как раньше: узкая кровать, стол, книжная полка. На полке — учебники по анатомии, хирургии. Пыльные.
Мать привезли из больницы через три дня. Она лежала в постели — левая сторона парализована, говорила с трудом.
— Марина… Подушку… поправь.
Я поправила.
— Суп… свари. Только не пересоли… как… в прошлый раз.
Я сварила суп. Покормила её с ложки. Она морщилась:
— Холодный.
Я подогрела.
Села на кухне. Смотрела в окно. Во дворе играли дети. Я закрыла глаза.
Я думала, что если стану врачом — мама будет мной гордиться.
Двадцать семь лет назад, когда мне было восемнадцать, я хотела поступать в художественный институт. Я рисовала с детства. Мне говорили — талант. Я приносила домой свои работы. Показывала родителям.
Мать смотрела и качала головой:
— Художники голодают. Ты будешь врачом.
Отец молчал. Он всегда молчал.
Я послушалась. Подала документы в медицинский. Поступила. Училась шесть лет. Стала хирургом.
Я думала — теперь-то мама скажет: «Молодец, доченька.»
Но она сказала:
— Ну вот. Наконец-то человеком стала.
Прошла неделя. Я взяла ещё один больничный. Потом ещё один.
Мать требовала постоянного ухода. Переворачивать каждые два часа. Кормить. Мыть. Давать лекарства строго по часам. Я почти не спала.
Главврач позвонил через месяц:
— Марина Петровна, когда выходите? У нас аврал.
— Не знаю. Мать тяжело болеет.
— Наймите сиделку.
Я положила трубку. Наняла бы. Но мать не хотела чужих.
— Только ты, — шептала она. — Ты же… дочь.
Я сидела на кухне по ночам. Пила холодный чай. Думала.
Я думала — может, это мой шанс. Может, если я посвящу себя маме полностью — она наконец поймёт, как я её люблю. Скажет спасибо. Скажет, что гордится мной.
Через два месяца я написала заявление об увольнении.
Анна приехала ко мне, когда узнала.
— Ты с ума сошла? — она стояла на пороге, не снимая пальто. — Марина, тебе сорок пять лет! Ты бросаешь карьеру ради…
— Ради матери, — я перебила. — Это моя мама.
— Она хоть раз тебе спасибо сказала?
Я молчала.
Анна вздохнула:
— Ладно. Твоё дело.
Она ушла.
Я вернулась к матери. Села рядом с кроватью. Поправила одеяло.
— Мама, я уволилась. Теперь буду только с тобой.
Она посмотрела на меня:
— Наконец-то… Надо было… сразу.
Не «спасибо». Не «ты такая добрая». «Наконец-то.»
Я сглотнула ком в горле.
На следующей неделе я вышла в магазин. Стояла в очереди на кассу. Вдруг услышала знакомый голос:
— Маринка?
Обернулась.
Константин.
Мой одноклассник. Костя. Ему сейчас сорок семь. Выглядел хорошо — седина у висков, но подтянутый, довольный. Рядом стояла жена — полная, улыбчивая. Трое детей вертелись вокруг.
— Ты? — Костя улыбнулся. — Сколько лет!
— Привет, — я попыталась улыбнуться.
— Как жизнь? Замужем?
Я покачала головой.
— Работаешь врачом?
— Уволилась. Мать болеет.
Он кивнул:
— Понимаю. Тяжело. Ну ты держись.
Дети потянули его за руку. Он махнул мне рукой и ушёл.
Я стояла у кассы. Смотрела им вслед.
Двадцать семь лет назад он пришёл ко мне домой. Мы только школу закончили. Он держал в руках букет ромашек.
— Маринка, выходи за меня. Я буду работать, ты — рисовать. Родим детей.
Я засмеялась тогда:
— Костя, мне восемнадцать. Я ещё поступать буду.
— Ну и что? Потом поступишь.
Я рассказала маме. Она побледнела:
— Ты с ума сошла? Выйти замуж в восемнадцать?! Сначала образование, карьера. А потом — если повезёт — личная жизнь.
— Но мама…
— Никаких «но»! Ты меня послушаешь.
Я послушалась.
Через неделю сказала Косте «нет». Он ушёл с опущенной головой.
А сейчас у него — жена. Трое детей. Счастливая семья.
А у меня — пустая квартира и больная мать, которая даже спасибо не говорит.
Я вернулась домой. Поднялась на пятый этаж. Села рядом с матерью.
— Мама, помнишь Костю? Моего одноклассника?
Она прикрыла глаза:
— Который… хотел жениться?
— Да.
— Дурак был… Ты правильно… отказала.
Я посмотрела на неё. На её осунувшееся лицо. На парализованную руку.
Я думала — может, она права. Может, так и надо было.
Но ночью я не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок.
Я отказала Косте двадцать семь лет назад. Потому что мать сказала «сначала образование».
Я отказалась от стажировки в Москве двадцать лет назад. Потому что мать закатила истерику: «Ты бросишь нас?!»
Я не вышла замуж. Не родила детей. Работала до изнеможения.
А теперь я здесь. Сорок пять лет. Одна. Без работы. Ухаживаю за матерью, которая не говорит спасибо.
Я думала, что всё делаю правильно.
Прошло полгода.
Я не помнила, когда последний раз спала больше трёх часов подряд. Мать стонала по ночам. Я вставала каждый час — переворачивать, давать воду, менять бельё.
Смотрела на себя в зеркало — не узнавала. Седые пряди в волосах. Глубокие морщины у рта. Мне сорок пять, а выглядела на шестьдесят.
Руки тряслись. Я больше не была хирургом — я была сиделкой.
Мать не выздоравливала. Но и не умирала. Лежала, требовала, критиковала.
— Суп пересолила.
— Подушка неудобная.
— Ты неаккуратно меня моешь.
Я молчала. Терпела.
Я думала — может, это испытание. Может, если я пройду его до конца — мама наконец скажет: «Спасибо, доченька. Ты хорошая.»
В марте, на мой день рождения, пришла Анна. Принесла торт.
— Сорок пять, Маринка. Поздравляю.
Мы сидели на кухне. Мать спала в соседней комнате. Анна смотрела на меня:
— Ты себя видела? Ты же себя убиваешь.
— Это моя мама.
— Она хоть раз тебе спасибо сказала за эти полгода?
Я молчала.
— Наймите сиделку. Ты вернёшься на работу. Ещё не поздно.
— Я не могу.
— Почему?
— Потому что она моя мать! — голос сорвался. — Я не могу её бросить!
Анна вздохнула:
— Марина, она тебя бросала?
Я не ответила.
Анна допила чай и ушла.
Я сидела на кухне одна. За окном темнело. Слышался детский смех во дворе.
Я вспомнила.
Две тысячи шестой год. Мне двадцать пять. Я работаю хирургом третий год. Меня зовёт главврач:
— Марина Петровна, у нас для вас предложение. Стажировка в Москве. Год. Академия имени Сеченова. Это шанс.
Я пришла домой счастливая. Рассказала родителям.
Мать побледнела:
— Ты бросишь нас?
— Мама, это всего год…
— У отца сердце! Ты хочешь, чтобы он умер?!
Отец сидел молча. Смотрел в стол.
— Ты поедешь — я не переживу, — мать схватилась за сердце. — Я умру от переживаний.
Я не поехала.
На следующий день позвонила главврачу:
— Я отказываюсь.
Стажировка досталась другой. Она сейчас заведующая отделением в московской клинике.
А я — сиделка для собственной матери.
Ночью я не спала. Сидела на кухне. Пила воду. Смотрела в темноту.
Мать застонала в комнате. Я встала. Вошла. Переворачивала её, поправляла подушку.
— Марина… Ты такая… грубая.
Я сжала кулаки. Руки задрожали.
— Мама, я стараюсь.
— Надо было… замуж выйти. Муж бы… помогал.
Я замерла.
— Что?
— Говорю… надо было… выйти замуж.
— Ты же сама сказала мне не выходить! Ты сказала — сначала образование!
Мать закрыла глаза:
— Я хотела… как лучше.
Я вышла из комнаты. Села на пол прямо в коридоре. Обхватила колени руками.
Я думала, что если отдам ей всю себя — она хоть раз скажет: «Спасибо. Ты молодец.»
Но она говорила только: «Ты грубая. Ты пересолила суп. Надо было выйти замуж.»
Слёзы потекли сами. Я не сдерживала их.
Отец умер пять лет назад. Молча. Так и не сказал мне ни одного тёплого слова.
Мать доживала. И тоже молчала. Только требовала и критиковала.
А я всё ждала.
Ждала, что когда-нибудь она скажет: «Марина, ты хорошая дочь.»
Но проходили дни. Недели. Месяцы.
И я поняла — она никогда этого не скажет.
Врачи позвонили в апреле.
— Марина Петровна, приезжайте. Ваша мама… Последние дни.
Я сидела у её постели. Держала её руку. Мать дышала тяжело. Глаза закрыты.
Я не отходила. Двое суток.
На третий день она открыла глаза. Посмотрела на меня ясно. Узнала.
— Марина.
— Я здесь, мама.
Она помолчала. Дышала с трудом. Потом тихо сказала:
— Я всегда знала… что ты посредственный врач.
Я замерла.
— Что?
— Надо было… слушаться… Выйти за Костю. Хоть детей… родила бы.
Голос её стал тише. Она закрыла глаза.
— Хоть кто-то… был бы.
Через минуту её дыхание стало реже. Ещё через минуту — остановилось.
Я сидела рядом. Не двигалась.
Не «спасибо».
Не «ты хорошая дочь».
Не «я люблю тебя».
«Ты посредственный врач.»
«Надо было выйти замуж.»
Я потратила сорок пять лет. Отказалась от Кости. От стажировки в Москве. От своей мечты рисовать. Работала до изнеможения. Ухаживала за ней полгода — не спала, не ела.
А она умерла, говоря мне, что я сделала всё неправильно.
Похороны прошли тихо. Пришло человек десять. Анна стояла рядом. Держала меня за руку.
Я не плакала. Просто стояла.
После похорон я вернулась в свою квартиру. Поднялась на лифте на девятый этаж. Открыла дверь.
Пусто.
Я села на диван. Посмотрела на стол.
Старые краски. Кисти. Я встала. Подошла. Взяла кисть в руку.
Щетина засохла. Краски затвердели. Им двадцать семь лет. Столько же, сколько прошло с тех пор, как мать сказала мне: «Художники голодают. Ты будешь врачом.»
Я послушалась.
Стала врачом. Хорошим хирургом. Работала двадцать лет.
Но мать всё равно сказала — посредственный.
Я села на пол. Кисть выпала из рук.
Слёзы пошли сами. Я плакала впервые за эти месяцы. Не могла остановиться.
Мне сорок пять лет.
Я не художник. Я больше не врач. Я не жена. Не мать.
Я ничья дочь — потому что мать умерла, так и не полюбив меня.
Я потратила жизнь на то, чтобы заслужить её одобрение.
Но одобрение нельзя заслужить. Любовь нельзя заработать.
Либо она есть. Либо её нет.
А у меня её не было. Никогда.
Я думала, что если буду хорошей дочерью — меня полюбят.
Я думала, что если пожертвую собой — мне скажут спасибо.
Я думала, что делаю всё правильно.
Но я ошибалась.
Я отдала жизнь. Сорок пять лет. И получила пустоту.
Теперь сижу на полу в пустой квартире. Держу в руках засохшую кисть.
Начинать поздно.
Жить — поздно.
Я потратила жизнь впустую. На чужую мечту. На чужие ожидания.
А своей жизни — у меня так и не было.
А как вы считаете — должны ли дети жертвовать своими мечтами ради воли родителей? Или Марина сама виновата, что не ушла вовремя?
Если история зацепила — поставьте лайк. Подпишитесь, чтобы не пропустить новые рассказы о том, как одно решение меняет всю жизнь.
