Вика из переписки мужа оказалась моей младшей сестрой. Но измена была не самым страшным.
Я сидела на полу у кровати, прислонившись спиной к тумбочке, и смотрела на экран старого телефона. Фотография замерла передо мной: женщина в кружевном белье, волосы рассыпаны по плечам, родинка на левом плече. Такая же родинка, как у моей младшей сестры Ирины. Я провела пальцем по экрану — следующее фото. Лицо чёткое, без сомнений. Ирина. Моя сестрёнка, которую я растила после смерти родителей. Ирина, которая приходила к нам каждую неделю с подарками для детей и целовала меня в щёку. «Ты такая молодец, Людк, такая семья у тебя».
А сама спала с моим мужем.
Телефон выскользнул из рук и глухо стукнулся о ковёр. В спальне было тихо, только мерный храп Андрея — он спал спокойно, безмятежно, раскинувшись на своей половине кровати. Я подняла взгляд на него. Ухоженный, подтянутый мужчина пятидесяти четырёх лет с сединой на висках. Моймуж. Отец моих детей. Человек, с которым я прожила двадцать восемь лет.
Чужой.
Всё началось утром, когда я вышла из кабинета онколога с направлением на госпитализацию. «Злокачественная опухоль, вторая стадия, требуется химиотерапия», — сказал врач, но я почти не слышала. В голове стучало: «Мне пятьдесят два. Даша недавно родила. Я впервые стала бабушкой». В коридоре больницы пахло хлоркой, ноги стали ватными, в руке дрожало направление.
Я вернулась домой в пустую квартиру — Андрей был на работе, как обычно. Поставила чайник, забыв налить воду. Стояла у окна, смотрела на серый двор, детскую площадку с облезлыми качелями. Попыталась позвонить дочери Даше, но сбросила вызов — не знала, как сказать. Села на диван, обняла подушку. Время тянулось мучительно медленно, а в груди нарастала тяжесть — не от опухоли, а от одиночества.
Андрей пришёл поздно, пахнущий сигаретами и дорогим парфюмом. Я встретила его в прихожей, сжимая в руках направление.
— Андрюш, мне сегодня в больнице сказали… у меня…
— Люда, прости, я с ног валюсь, — перебил он, снимая пиджак. — Давай завтра обсудим, хорошо?
Он прошёл на кухню, наскоро поужинал перед телевизором, листая телефон. Я стояла в дверях, смотрела на него — на этого чужого человека в дорогой рубашке, который когда-то обещал быть рядом «в болезни и здравии».
— Андрей, мне страшно, — прошептала я.
— Всё будет хорошо, ложись спать, — бросил он, не отрываясь от экрана.
Ночью я не могла уснуть. Встала, открыла шкаф — надо было собрать вещи для больницы. В ящике тумбочки Андрея, под старыми документами и чеками, нащупала что-то твёрдое. Старенький Samsung в потёртом чехле. Включила. Заряд был. Пароля не было.
Открыла сообщения. Имя «Вика» и сердечко рядом.
Первое сообщение: «Люда ничего не заподозрила?»
Я читала переписку с дрожащими руками, и мир вокруг рушился с каждой строчкой.
«Твои губы сводят меня с ума».
«Не могу ждать до пятницы».
«Скажи, что любишь».
Листала дальше — фотографии. Женщина в нижнем белье, лицо скрыто волосами, но родинка на плече… Ещё одно фото. Лицо. Ирина.
Датировалось всё летом 2010 года. Пятнадцать лет назад. Ирине тогда было тридцать три, мне — тридцать семь. Даше — тринадцать, Диме — десять. Мы тогда отдыхали всей семьёй на море. Ирина приезжала к нам каждую неделю, привозила племянникам подарки, целовала меня в щёку.
А ночью спала с моим мужем.
Я перечитала всю переписку до конца. Три года — с 2009-го по 2012-й. Ирина писала: «Я не могу так больше, мне стыдно перед сестрой». Андрей отвечал: «Я люблю тебя, а с Людой — привычка, дети». Потом — скандал. Ирина: «Выбирай: я или она». Андрей: «Не ставь меня в такое положение». Последнее сообщение от Ирины: «Я всё поняла. Больше не звони».
Три года. Три года я готовила борщи, проверяла дневники детей, стирала бельё, радовалась, что сестра так часто приходит в гости. А они…
Утром я готовила завтрак на автопилоте: яичница, кофе, бутерброды. Андрей вышел из душа, поцеловал меня в макушку — «Спасибо, родная». Я вздрогнула от прикосновения, но он ничего не заметил. Быстро поел, смотря новости на планшете.
— Андрюш, мне завтра в больницу ложиться, — сказала я тихо.
— Ага, давай вечером обсудим, — бросил он на ходу, хватая портфель.
Дверь хлопнула. Я осталась одна на кухне с грязной тарелкой в руках. Накатила тошнота — не от рака, а от лжи, которой была пропитана эта квартира.
Днём я набрала номер Ирины. Длинные гудки.
— Алло? — хриплый голос сестры.
— Ира, нам надо поговорить. Приезжай сегодня вечером.
Пауза.
— О чём?
— Приезжай. Одна.
После отбоя я села на кухне, смотрела в окно. Вспомнила, как в детстве мама говорила: «Люда, ты старшая, уступи сестрёнке». Я всю жизнь уступала. Игрушки, одежду, внимание родителей.
А потом и мужа уступила, оказывается.
Ирина появилась вечером — в дорогом пальто, но с опухшим лицом и красными глазами. Пахло вином.
— Привет, Людк, — невнятно.
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, молчала. Ирина нервно закурила у окна:
— Ну что так торжественно? Ты меня пугаешь.
Я достала из кармана старый телефон Андрея, положила на стол между нами. Ирина посмотрела на телефон, и лицо её окаменело.
— Откуда?
— Нашла. Прочитала. Всё.
Ирина закрыла лицо руками, плечи затряслись.
— Люда, прости. Господи, прости меня.
Я сидела неподвижно, руки сжаты в кулаки.
— Сколько? Сколько это продолжалось?
— Три года… с 2009-го по 2012-й… Но потом всё кончилось, клянусь! Он выбрал тебя, семью…
— Он не выбирал, — перебила я ледяным голосом. — Ты сама ушла. Я читала переписку.
Ирина подняла голову, лицо в слезах и чёрных потёках туши:
— Я не могла больше. Я любила его, а он… он просто пользовался мной.
Я резко встала, стул с грохотом упал.
— Ты ЛЮБИЛА его?! Ты спала с мужем своей сестры и говоришь о любви?!
Голос сорвался на крик.
— Три года! Три года ты приходила в мой дом, обнимала моих детей, смотрела мне в глаза и ВРАЛА!
Схватила со стола чашку, швырнула в стену. Чашка разбилась вдребезги.
— Убирайся. Я не хочу тебя видеть. Никогда.
Ирина встала, попятилась к двери:
— Люда, подожди, есть ещё кое-что… ты должна знать…
— Уходи. Сейчас же.
Я отвернулась к окну и не обернулась, пока не услышала хлопок входной двери.
В больницу я легла на следующий день. Палата на четверых: железные кровати, облезлые тумбочки, в окно видна кирпичная стена соседнего корпуса. Пахло хлоркой и лекарствами. Соседки обсуждали детей, внуков, рецепты. Я молчала, отвернувшись к стене.
Медсестра принесла таблетки, взяла кровь на анализ.
— Родные придут?
— Муж занят, — ответила я машинально. — Дочь обещала вечером.
Я не сказала Андрею, что знаю. Зачем? Чтобы он притворялся, что раскаивается? Чтобы разрушить семью прямо сейчас, когда я умираю?
Вечером пришла Даша — высокая, красивая, в модном пальто. Поцеловала меня, села на край кровати.
— Как ты, мам?
Я попыталась улыбнуться:
— Нормально, доченька.
Даша достала из сумки апельсины, шоколад:
— Папа передавал привет. Он очень переживает, но на работе аврал.
Я смотрела в лицо дочери — доверчивое, счастливое.
— Пап у нас вообще молодец. Знаешь, мой Максим на него равняется — говорит, вот идеальный семьянин.
К горлу подкатил ком. Хотелось крикнуть: «Твой отец — лжец и предатель!» Но я молчала. Даша — моя единственная опора. Нельзя разрушить её мир.
На третий день в дверях палаты появилась Ирина — бледная, с синяками под глазами. Стояла, не решаясь войти.
— Уходи, — сказала я, поворачиваясь к стене.
Ирина подошла ближе:
— Люда, я должна тебе всё рассказать. Не могу больше молчать.
— Мне не нужна твоя правда.
Ирина села на стул у кровати:
— Ты имеешь право знать. О том, что было потом. После того, как я ушла.
Я медленно повернулась:
— Потом? Какое ещё «потом»?
Ирина достала из сумки смятую пачку сигарет, комкала её в руках:
— Я забеременела. В 2012-м. От него.
Сердце ухнуло вниз.
— Что?
— Я сказала ему. Думала… думала, он уйдёт к тебе. Что мы будем вместе.
Голос сестры ломался.
— Он сказал: «Избавляйся. У меня семья, дети. Ты мне нужна как любовница, а не как жена с младенцем». Я поехала в клинику. Сделала аборт. Были осложнения. Мне удалили матку.
Мир расплылся вокруг.
— Ты… ты не можешь иметь детей из-за него?
Ирина кивнула, слёзы текли по щекам:
— Я тогда всё ещё надеялась, что он передумает. Но он пропал. Перестал отвечать на звонки. А через месяц я увидела в соцсетях фото: вы с ним на море, счастливые, с детьми. И я поняла — я для него никто.
Я лежала, не в силах пошевелиться. Ирина ушла. Я смотрела в потолок с трещиной в штукатурке.
Соседка по палате, Анна Петровна, осторожно спросила:
— Людочка, что случилось? Может, поговорим?
И я вдруг начала рассказывать — срывающимся голосом, сбивчиво. О телефоне, о сестре, об аборте.
Анна молчала, потом вздохнула:
— Люда, я должна тебе сказать. Я видела их. Твоего Андрея и Ирину. Лет двенадцать назад, у магазина «Перекрёсток». Они целовались в машине. Я тогда подумала — может, ошиблась. А потом решила: не моё дело, зачем разрушать семью?
Я посмотрела на неё:
— Вы знали? Все знали?
Анна кивнула:
— Подозревали многие. Но молчали.
Я встала с кровати, подошла к окну. За стеклом — серый осенний двор больницы.
Я всю жизнь гордилась своей семьёй. Жалела Ирину — одинокую, без детей. А на самом деле жалкой была я. Я жила с человеком, который изменял мне с моей сестрой, заставил её убить ребёнка, а потом просто вернулся к «стабильности». И все знали, кроме меня.
— Я дура, — прошептала я. — Я слепая, глупая дура.
Анна положила руку на плечо:
— Ты не дура. Ты доверяла. А они предали.
Через неделю я выписалась. Андрей встретил меня у подъезда с букетом роз.
— Как ты, родная? Я так волновался.
Улыбка белозубая, обаятельная. Я смотрела на него и впервые видела: пустые глаза, фальшивую заботу.
— Спасибо, — сказала я ровно.
Дома он суетился: включал чайник, расспрашивал о врачах. Я села на диван, сложила руки на коленях.
— Андрей, мне нужно тебе кое-что сказать.
Он обернулся, настороженно:
— Что-то случилось?
— Я знаю про тебя и Ирину. Всё знаю.
Лицо его изменилось — сначала замешательство, потом попытка изобразить недоумение.
— О чём ты? Какую Ирину?
Я достала из кармана старый телефон, положила на стол.
— Я нашла. Прочитала. И Ирина мне всё рассказала. Про три года. Про беременность. Про аборт.
Андрей побледнел, опустился в кресло. Молчание.
— Люда, это было так давно… Это ничего не значило… Я был дураком…
— Ты заставил мою сестру убить ребёнка, — перебила я, — и вернулся ко мне, как ни в чём не бывало. Двадцать лет. Двадцать лет лжи.
Андрей вскочил:
— Я сделал выбор в пользу семьи! Разве это не считается?!
— Нет, — сказала я тихо. — Не считается.
На следующий день я позвонила детям, попросила приехать вечером. «Важный разговор».
Даша приехала с мужем и годовалым сыном. Дима — один, он жил в соседнем районе. Накрыли стол. Андрей нервничал, пытался шутить. Дети переглядывались — чувствовали напряжение.
Я подождала, когда все сядут.
— Дети, я собрала вас, чтобы сказать правду. О нашей семье. О вашем отце.
Даша нахмурилась:
— Мам, ты меня пугаешь.
Я посмотрела на Андрея:
— Скажи им сам. Про Ирину.
Андрей побледнел:
— Люда, не надо…
— Скажи. Или я скажу.
Он молчал, отводил глаза. Я повернулась к детям:
— Ваш отец изменял мне с моей сестрой Ириной. Три года, с 2009 по 2012-й. Тётя Ира, которая дарила вам подарки и приходила на дни рождения, была любовницей вашего отца.
Даша уронила вилку. Дима застыл с открытым ртом.
— Что?! — выдохнула Даша.
— В 2012-м она забеременела от него. Он заставил её сделать аборт. У неё были осложнения, она больше не может иметь детей. Вот почему у тёти Иры нет семьи. Вот почему она пьёт.
Дима резко встал:
— Пап, это правда?
Андрей опустил голову:
— Это было ошибкой… я раскаиваюсь…
— ДВАДЦАТЬ ЛЕТ назад надо было раскаиваться! — крикнул Дима и ушёл на балкон.
Даша плакала, муж обнимал её. Андрей пытался оправдаться:
— Я же остался! Я выбрал вас! Зачем раскапывать прошлое, Люда? У тебя рак, тебе нужна поддержка семьи, а ты всё рушишь!
Я медленно встала. Голос был спокойным, почти тихим:
— Ты прав, Андрей. Мне осталось, может, года три. Может, пять, если повезёт. И я не хочу провести их с человеком, который меня не любил. Который врал мне каждый день двадцать лет. Я подаю на развод.
Даша всхлипнула:
— Мама, подожди… может, можно как-то…
Я погладила дочь по голове:
— Доченька, нельзя. Прости. Я должна была сделать это давно.
Через месяц я сидела в маленькой съёмной однушке на окраине города. Чемодан с вещами, старый диван, чайник. Минимум мебели.
Заварила чай, подошла к окну. За стеклом — закат, оранжевое небо. Телефон молчал — Андрей не звонил, Ирина тоже. Даша писала каждый день, Дима приезжал помогать с переездом.
Я села на подоконник, обняла чашку с чаем. Тепло обжигало ладони.
Страшно. Одиноко.
Но почему-то — легко.
Впервые за пятьдесят два года я не должна никому. Не должна быть удобной женой, жертвенной матерью, доброй сестрой.
Я просто Людмила.
И этого достаточно.
Молчание не спасает семью — оно разрушает всех, кто в ней живёт. Иногда уйти честно лучше, чем остаться во лжи, даже если тебе осталось мало времени.
А вы смогли бы простить такое предательство? Или ушли бы, даже если больны и остаётся мало времени?
