Дмитрий последний раз был у меня в апреле. Почти год назад.
Привёз сумку с вещами — забрать что-то своё, не помню уже что. Попил чай, ответил на три вопроса. Через сорок минут уехал. Я смотрела в окно, как он идёт к машине. Не оглянулся.
Я тогда подумала: ничего, работа, устал. Молодые все такие. Торопятся куда-то.
Прошёл почти год.
Звоним раз в неделю, по воскресеньям. Пять минут, от силы семь. «Как дела?» — «Нормально.» — «Работа?» — «Всё хорошо, мам.» Пауза. «Ну ладно, ты отдыхай.» — «И ты.» Гудки.
Я стою с телефоном в руке и думаю: когда это началось? Когда он стал таким вежливым? Вежливость — это ведь не близость. Вежливость — это расстояние, просто в красивой упаковке.
Ему двадцать четыре. Я растила его одна, с семи лет. Требовала — да, было. Оценки, режим, институт. Зато окончил хорошо, работает, не пьёт, не болтается. Я думала: это и есть мой вклад. Мои усилия, мои нервы — вот он, результат. Взрослый, состоявшийся сын.
Только сын этот живёт где-то без меня.
В его соцсетях — 340 фотографий за последний год. Я считала. Турция, Питер, чья-то дача, концерт, спортзал, ещё Питер, снова дача. Собака — белая, лохматая, зовут Буся. Я про эту собаку узнала из поста. Девушка — Катя, судя по подписям под фото. Тоже из поста. Ни на одном снимке нет меня.
Я смотрю в экран и не узнаю его лицо. Он там смеётся. По-настоящему, широко. Я не помню, когда он так смеялся при мне.
Мне пятьдесят три. Работаю бухгалтером в проектной конторе на Варшавке, двадцать один год на одном месте. Живу в двушке на Коровинском шоссе — той самой, где Дима рос. Его комната до сих пор стоит нетронутой. Его стол, его полки. Я убираю там каждую субботу.
Вечером, после работы, я обычно сижу на кухне. Чай, телевизор, телефон. Смотрю его страницу. Не каждый день — нет. Но захожу.
Не следить. Я не слежу. Просто смотрю. Это разные вещи.
В ноябре он выложил фото с каким-то праздником. Большой стол, много людей, гирлянды. Подпись: «Наша компания — лучшие.» Катя рядом, смеётся. Буся под столом. Все чужие лица — и все такие живые.
Я смотрела на это фото долго. Пыталась понять: он счастлив? Или только выглядит?
И сразу устыдилась этой мысли. Что за вопрос. Конечно, счастлив. Вон как смеётся.
В пятницу вечером телефон пикнул.
Сообщение от Димы. Я удивилась — не воскресенье, не звонок, а именно сообщение. Взяла трубку сразу.
Открыла. Прочитала.
«Нет, домой на Новый год не еду. Там снова будет разбор полётов. Лучше к Максу на дачу.»
Я прочитала ещё раз. Потом ещё.
Разбор полётов.
Я сидела за кухонным столом. Чайник только закипел, пар шёл от носика. На подоконнике — горшок с геранью, розовая, я её поливаю каждый вторник. Всё было как обычно. Только эти слова.
Написал, наверное, кому-то другому. Максиму — тому самому. Перепутал контакты, нажал не туда.
Я подождала. Может, сейчас придёт следом: «Мам, не то тебе отправил, прости.» Ничего не пришло.
Встала. Подошла к окну. За стеклом — декабрьский двор, фонарь, скамейка под снегом. Соседка выгуливала таксу. Такса тянула поводок в одну сторону, соседка — в другую. Ни одна не уступала.
Разбор полётов.
Я вспомнила, как он учился в девятом классе. Принёс четвёрку по математике. Я тогда сказала: не понимаю, как можно не стараться. Он молчал. Просто молчал и смотрел в стол.
Я думала — он думает над своей ошибкой.
Теперь не уверена.
— Дима, — написала я. — Это ты мне отправил?
Три точки появились и исчезли. Потом снова.
— Да, мам. Перепутал. Прости.
— Понятно.
Пауза. Долгая.
— Ты обиделась?
Что ответить? Обиделась? Нет. Это не обида. Обида — когда больно и хочется, чтобы тебя утешили. А у меня было что-то другое. Тихое и холодное, как тот снег за окном.
— Нет. Всё хорошо.
Он не ответил больше. Я убрала телефон.
Чай остыл. Я его вылила.
Новый год я встречала одна.
В десять вечера по телевизору шёл какой-то концерт. Я не слушала. Просто фон.
На столе — нарезка, бутылка шампанского, два бокала. Два — по привычке, поставила не подумав и не стала убирать.
Пахло мандаринами. Я купила килограмм, по старой памяти — Дима в детстве их обожал. Съедал прямо с утра, не мог удержаться. Я ругала: не торопись, Новый год ещё не наступил. Он смеялся.
В комнате тихо. Только телевизор и голос за окном — кто-то во дворе уже начал с хлопушками.
Я взяла телефон. Зашла на его страницу.
Он выложил stories. Дача Максима, судя по виду — деревянный дом, свечи на столе, ёлка в углу. Катя разливает что-то по бокалам. Буся сидит на коленях у незнакомого парня. Дима стоит чуть сбоку, держит бокал, смеётся — кто-то, видно, пошутил только что.
Я смотрела на этот экран.
Я думала: вот его жизнь. Настоящая. Которую он строил подальше от меня.
Не потому что плохой. Не потому что неблагодарный.
Потому что со мной — разбор полётов.
Часы показали без пяти двенадцать. Я налила шампанское. В один бокал. Второй убрала.
В голове крутилось одно и то же: когда я последний раз просто смеялась с ним? Не хвалила, не спрашивала, не проверяла — просто смеялась?
Не вспомнила.
Куранты пробили.
Я сидела с бокалом и смотрела в тёмное окно.
Где-то там, на чужой даче, мой сын встречал Новый год. С людьми, которых выбрал сам.
Я его не выгоняла.
Я просто не оставляла места.
Он нашёл его в другом доме.
Первого января он позвонил. В полдень.
— С Новым годом, мам.
— С Новым годом.
— Как ты?
— Нормально. Встретила тихо.
Пауза.
— Ну хорошо. — Голос ровный. Вежливый. — Ты береги себя.
— И ты.
Гудки.
Я положила трубку на стол. Посмотрела на его комнату — дверь приоткрыта. Чистая полка, ровно застеленная кровать, его грамоты на стене. Первое место по математике. Девятый класс.
Я убираю там каждую субботу.
Он не приедет.
Не потому что занят. Не потому что далеко.
Потому что я сделала родной дом местом, где надо держать спину прямо. А он устал держать.
Мне пятьдесят три. И я только сейчас поняла: я воспитала сына, которого уважают. Который не пьёт, не болтается, работает.
Только он не звонит сверх расписания.
Только он не приезжает на Новый год.
Только его дом — не здесь.
Скажите честно: она сама построила эту стену — или сын должен был остаться, несмотря ни на что?
Подписывайтесь — рассказываем о том, о чём молчат
