Дочь позвонила в дверь в половине восьмого.
Я как раз выключала плиту. Картошка была готова, котлеты остывали на решётке. Виктор сидел в зале, смотрел новости. Обычный вторник.
Маша вошла, разулась, повесила куртку. Я уже хотела крикнуть «мой руки, ужинать», но что-то остановило. Она стояла у вешалки и не двигалась. Просто стояла, смотрела в пол.
— Мам, — сказала она. — Мне надо вам сказать кое-что.
Виктор вышел из зала. Встал в дверях. Маша подняла глаза — сначала на меня, потом на отца.
— Я беременна.
В зале продолжали говорить по телевизору. Что-то про погоду. Я слышала это отчётливо — голос диктора, потом музыка заставки. А больше ничего не слышала.
Виктор молчал секунды три. Потом спросил:
— Замуж выходишь?
— Антон сделал предложение. Я ещё не ответила.
— Почему?
— Потому что хочу сама решить. Не из-за живота.
Он кивнул. Медленно. Так кивает, когда уже всё решил внутри, просто ещё не произнёс вслух.
Я думала — сейчас скажет что-нибудь спокойное. Ну, раз есть парень, раз серьёзно. Я думала — обойдётся.
Не обошлось.
Маша у нас поздний ребёнок.
Я рожала в тридцать пять. Виктор тогда сказал — хватит ждать, надо пока здоровье есть. Это он так решил. Я согласилась, потому что сама хотела. Но решил — он.
Она росла папиной дочкой. Он возил её на секции, проверял уроки, выбирал институт. Я не спорила — он лучше знал про институты, про секции. Мне казалось, это нормально. Что муж знает лучше.
Маше сейчас двадцать четыре. Работает в дизайнерской студии, снимает комнату с подругой на Войковской. Антона я видела два раза — тихий, воспитанный, смотрит на неё так, что сразу понятно.
Она приезжала к нам раз в две недели. По вторникам. Я готовила котлеты — она их любила с детства.
В этот вторник котлеты так и остались на решётке.
Виктор сказал:
— Иди умойся с дороги. Поговорим.
Маша пошла в ванную. Мы с Виктором остались на кухне вдвоём. Он сел на свой стул — торцевой, где всегда сидит — и положил руки на стол.
— Ира, — сказал он. — Ты понимаешь, что происходит?
— Дочь беременна, — сказала я. — Понимаю.
— Она не замужем.
— Я слышала.
— Это неприемлемо.
Я поставила чайник. Просто чтобы что-то делать руками.
— Витя, там живой человек. Парень есть. Это не катастрофа.
— Для меня — катастрофа. — Он произнёс это ровно, без крика. Он никогда не кричит. — Я всю жизнь работал. Давал ей всё. Она так отплатила.
— Она ничего тебе не должна.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Ира, выгони её из дома.
Я думала, что ослышалась. Переспросила:
— Что?
— Выгони. Пусть идёт к своему Антону. Хочет жить по-своему — пусть живёт. Но не под нашей крышей и не с нашей помощью.
Чайник начал закипать. Я смотрела на него — на пар, на красную кнопку — и не двигалась.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
— Витя, она наша дочь.
— Она взрослый человек, который принял взрослое решение. Пусть несёт за него ответственность.
Маша вернулась из ванной. Встала в дверях кухни, вытирала руки полотенцем. Посмотрела на отца, потом на меня.
— Что-то случилось?
Виктор встал со стула.
— Садись, — сказал он дочери. — Я скажу тебе, как будет.
Маша села.
Виктор говорил спокойно. Про то, что она опозорила семью. Про то, что если нет штампа — значит, он ей никто. Про то, что помогать не будет, пока не распишутся. Про то, что он так решил.
Я стояла у окна.
За окном был двор — детская площадка, качели, фонарь. Фонарь мигал. Я смотрела на этот фонарь и думала про совершенно постороннее: что его давно надо починить, что я уже два раза писала в управляющую компанию, и ничего.
Пахло котлетами. Остывшими. Я их жарила полчаса.
Маша молчала. Сидела прямо, смотрела на скатерть — ту самую, клетчатую, которую я купила ещё в девяносто восьмом на Черкизовском рынке. Двадцать восемь лет скатерти. Я всё никак не выброшу.
Виктор закончил говорить.
В кухне стало тихо.
И тут я услышала себя. Не подумала — именно услышала, как будто со стороны:
— Нет.
Виктор повернулся.
— Что — нет?
— Нет, — повторила я. — Никуда она не пойдёт.
Он смотрел на меня так, как смотрит когда не понимает — медленно, с прищуром.
— Ира, мы уже решили.
— Ты решил. Один. Как всегда.
Маша подняла глаза.
— Мам…
— Помолчи, — сказала я ей. Мягко. — Одну минуту.
Я обернулась к мужу. Руки не дрожали — странно, потому что внутри всё тряслось.
— Витя, ты двадцать два года решаешь за всех. Куда ехать в отпуск. В какой институт поступать. С кем дружить. Я молчала. Думала — он лучше знает. Думала — ради мира. А оказывается — я просто давала тебе право.
Он молчал.
— Маша остаётся. Это моя дочь. И мой дом тоже.
Виктор постоял.
Потом взял со стола телефон и ушёл в спальню. Без слов. Дверь закрыл тихо — он всегда закрывает тихо, никогда не хлопает.
Мы с Машей сидели на кухне. Котлеты совсем остыли. Я встала, поставила тарелки разогревать.
— Мам, — сказала Маша. — Ты с ним потом помиришься?
— Не знаю.
— Он обидится.
— Да. Обидится.
Я поставила перед ней тарелку. Картошка, котлеты. Всё как обычно.
Села напротив.
Маша смотрела на еду и не ела. Я видела как у неё дрожит подбородок — она всегда так, с детства, когда держится и не хочет плакать.
— Ешь, — сказала я.
— Мам…
— Ешь. Тебе сейчас нельзя голодать.
Она взяла вилку. Поела немного. Подняла глаза:
— Спасибо.
Я ничего не ответила. Встала, пошла к окну. Фонарь во дворе всё мигал. Никто так и не починил.
Я думала — всё изменится после сегодняшнего. С Виктором, с нами. Не знаю как. Может, помиримся. Может, нет.
Но одно я знала точно.
Я не пожалею.
А вы бы промолчали или тоже сказали бы мужу всё — пусть и при дочери? Или она перегнула, вынося это на троих?
