Телефон лежал на диване экраном вверх.
Я вышел из ванной — Таня стояла у окна, говорила тихо, повернувшись спиной. Одной рукой держала трубку, другой теребила штору. Ту самую — бежевую, которую мы выбирали вместе в «Леруа» три года назад. Она тогда ещё сказала: «Бери тёмную, светлая будет пачкаться». Я взял светлую. Она смирилась.
Я прошёл мимо. Сел на диван. Взял телефон.
Она не обернулась.
Восемнадцать лет. Я думал — я знаю этот голос насквозь. Когда она врёт сыну, что торт куплен, а не съеден. Когда говорит маме «всё хорошо» и при этом смотрит в стену. Когда говорит мне «я устала» — и это значит совсем другое.
Сейчас голос был другим. Мягким. Почти шёпотом. Так она не разговаривала со мной давно.
Я нашёл последние звонки. Незнакомый номер — сегодня три раза. Вчера — два. В понедельник — один, в 23:47.
В понедельник я думал, что она спит.
Контакт не сохранён. Просто цифры. Я поднял глаза на её спину.
Она всё ещё говорила. Тихо. С той мягкостью, которой у нас давно не было.
Тогда я встал. Подошёл сзади — беззвучно, в носках по паркету. Взял её телефон из руки — она даже не сразу поняла. Нажал громкую связь. Положил трубку на журнальный стол.
И отошёл к стене.
Таня обернулась — медленно, как будто что-то почувствовала. Увидела меня. Потом телефон на столе. Потом снова меня.
В трубке была тишина — секунды три. Потом мужской голос произнёс:
— Тань, ты там?
Я не двигался.
Она потянулась к телефону — я не остановил её. Просто стоял у стены и смотрел. Она взяла трубку. Голос в ней замолчал раньше, чем она успела что-то сказать.
— Перезвоню, — сказала она в трубку. Голос не дрогнул. Это меня почему-то поразило больше всего остального.
Она положила телефон. Посмотрела на меня.
За окном проехала машина. Фары мазнули по потолку — раз, другой. Сосед снизу что-то двигал, скрипело. Обычный вечер пятницы в обычной московской девятиэтажке. Мы жили в ней двенадцать лет.
— Это был Виктор, — сказала Таня. — По работе.
Я не ответил.
Она не отвела взгляд. Я подумал: вот что значит восемнадцать лет рядом. Она знает, когда я собираюсь кричать. И знает, когда не собираюсь. Сейчас она видела — не собираюсь.
Поэтому продолжила.
— Мы договаривались насчёт проекта. Я же говорила тебе — у нас дедлайн на следующей неделе.
Может, и говорила. Я не помнил. Я вообще многое последнее время не слушал — приходил поздно, ел молча, уходил в спальню с телефоном. Мы жили рядом, как два человека в одном купе — вежливо и без лишних слов.
Это тоже была моя часть. Я понимал это даже сейчас.
Мы перешли на кухню.
Не договаривались — просто так получилось. Она пошла, я следом. Кухня — это всегда было наше место для серьёзных разговоров. Когда она узнала про увольнение, когда я узнал про болезнь матери — всегда здесь, за этим столом, под этой лампой с жёлтым абажуром.
Она поставила чайник. Машинально. Встала спиной ко мне.
Я сел на своё место — у окна, слева. Семнадцать лет на одном стуле. Он уже чуть скрипел.
— Скажи мне правду, — сказал я.
Она не обернулась.
— Серёж…
— Просто скажи.
Чайник начал нагреваться. Где-то на улице кричали дети — уже поздно, октябрь, темно, но кричали. Я смотрел на её спину. На блузку — серую, которую она надела сегодня утром. Я не заметил тогда. Просто блузка.
Потом она обернулась. Посмотрела мне в лицо.
— Это не то, что ты думаешь.
Я не ответил. Она подождала. Продолжила:
— Мы просто разговариваем. Ничего не было. Ты сам… ты сам давно куда-то ушёл. Я не знаю когда это началось, но ты перестал меня слышать. Совсем.
Это было правдой. Я знал. И она знала, что я знаю. Мы смотрели друг на друга через стол, через эти семнадцать лет, через всё что накопилось и о чём ни разу не поговорили нормально. Я приходил поздно и молчал. Она ждала чего-то и молчала. Мы оба молчали, как будто если не называть вслух — то и нет ничего.
— И поэтому ты звонишь ему в полночь, — сказал я.
Она не ответила. Чайник закипел. Она не пошевелилась.
Я достал телефон. Набрал тот номер — незнакомый, без имени. Нажал вызов. Поставил на стол между нами.
Длинный гудок. Второй.
— Алло?
Мужской голос. Спокойный. Привычный к этому номеру.
Таня смотрела на телефон. Потом на меня.
— Алло, Тань, ты?
Виктор. Без паузы. Без удивления. Просто — Тань.
Я нажал отбой. Убрал телефон в карман.
— Он ничего не знает? — спросил я.
Она молчала.
— Ты ему так и сказала — он доверчивый?
Таня побледнела. Поняла — я слышал. Всё, пока стоял у стены. Она думала, что я взял её телефон и отошёл. Не поняла, что остался.
— Серёжа…
— Не надо.
Я встал. Стул скрипнул — привычно, по-домашнему.
За окном всё ещё кричали дети. Лампа с жёлтым абажуром гудела чуть слышно — я никогда раньше не замечал этого звука.
Я смотрел на Таню. На её руки, которые она сложила на столе — пальцы переплетены, как на молитве. Так она делала всегда, когда не знала что сказать. Я знал этот жест двадцать лет — мы познакомились раньше, чем поженились. Ей тогда было двадцать два. Я смотрел на неё и думал — знаю её насквозь.
Думал.
Я пошёл в прихожую.
Не потому что решил уйти — просто встал и пошёл. Ноги сами. Взял куртку с вешалки — ту, зимнюю, хотя октябрь и ещё не холодно. Просто взял первую, до которой дотянулся.
Замок на двери был знакомый. Я менял его сам, восемь лет назад.
Из кухни доносился звук — Таня подошла к дверному проёму. Встала. Не заходила в прихожую. Мы оба молчали.
Я стоял и смотрел на полку для обуви. Там стояли её сапоги — чёрные, купленные в прошлом году, она долго выбирала. Рядом мои кроссовки — серые, стоптанные с правого носка. И чужие туфли. Мужские. Тёмно-коричневые, сорок третий размер. Аккуратно поставленные у стены.
Я смотрел на них. Секунды три. Может, пять.
Сорок третий. У меня сорок четвёртый.
— Серёжа, — сказала Таня тихо. — Это не то, что ты думаешь.
Я не ответил.
Из соседней квартиры доносился телевизор — там шло что-то громкое, слов не разобрать. Лампочка в прихожей моргнула — мы собирались её поменять ещё месяц назад. Не поменяли.
За спиной пахло борщом — Таня готовила сегодня. С утра. Я вернулся домой в семь, она поставила на стол тарелку, я поел молча, поблагодарил. Она сказала «не за что». Мы посмотрели телевизор. Потом она пошла звонить.
Борщ с утра. Значит, ждала меня домой.
Или просто варила борщ. Я больше не знал, что значат её действия.
Я надел кроссовки. Правый шнурок был плохо завязан — завязывал на ходу ещё утром. Перевязал. Аккуратно, медленно. Как будто это было самое важное сейчас.
Она смотрела на меня из дверного проёма.
— Куда ты?
Я застегнул куртку.
— Не знаю.
— Серёжа. Поговори со мной. Пожалуйста.
Я выпрямился. Посмотрел на неё. На её лицо, которое знал наизусть — все морщины, все жесты, всё. Думал, что знаю.
— Ты сказала ему — он доверчивый, — произнёс я. — Это было обо мне?
Она молчала.
Этого хватило.
Я открыл дверь.
В подъезде пахло сыростью и жареной рыбой с третьего этажа. Лифт гудел где-то выше — кто-то вызвал. Я не стал ждать, пошёл пешком. Мы жили на шестом.
На каждой площадке горел свет. На третьей кто-то оставил детский велосипед — красный, со вставками в колёсах. Я видел его каждый день. Никогда не замечал. Сейчас заметил.
Вышел на улицу.
Октябрь. Холоднее, чем я думал, — хорошо, что взял зимнюю куртку. Двор почти пустой — бабушка с собакой у скамейки, двое подростков у подъезда напротив. Я прошёл мимо.
Остановился у края тротуара.
Не знал куда идти. Буквально — не знал. Направо — метро. Налево — парк, там темно. Прямо — просто улица, дома, фонари.
Светофор напротив переключился с зелёного на красный. Потом снова на зелёный. Машин почти не было.
Позвонить другу? Сказать что? Он спросит подробности. Я не хотел подробностей.
Достал телефон. Посмотрел на экран. Таня не звонила.
Я убрал телефон.
Восемнадцать лет. Он доверчивый.
Я пошёл направо. К метро. Куда-нибудь.
Обернулся один раз — не знаю зачем. Посмотрел на наши окна. Шестой этаж, крайнее слева. Свет горел.
Дома больше не было.
Правильно ли я сделал, что ушёл молча — или надо было остаться и выяснить всё до конца?
