Я стояла в зале прилёта с букетом хризантем. Дурацких, белых — он всегда говорил, что не любит розы. Восемнадцать лет я помнила про хризантемы.
Толпа схлынула. Он вышел последним. Загорелый. В мае. Из Екатеринбурга, где, по его словам, было плюс восемь и дожди всю неделю.
Я улыбнулась. Он обнял меня — одной рукой, чемодан не выпустил. Чмокнул в висок.
— Устал как собака, — сказал он. — Поехали домой.
Я кивнула. Взяла его под руку. Мы пошли к машине.
Уже на парковке я почувствовала запах. Незнакомый. Тяжёлый, древесный, с чем-то сладким. Не его. Андрей всегда пользовался одним и тем же — Light Blue, синяя бутылочка, я покупала ему её каждый Новый год уже лет десять.
Это был другой запах. Чужой.
Я открыла машину. Он кинул чемодан в багажник. Я смотрела на дорогу и думала: может, в гостинице был диспенсер. Может, кто-то из коллег угостил. Может, я просто устала и мне кажется.
Восемнадцать лет — и я уговаривала себя прямо на парковке аэропорта Шереметьево.
Дома он сразу прошёл на кухню. Я разогрела борщ — варила вчера, знала что приедет голодный. Он сел, поставил телефон экраном вниз на стол.
Экраном вниз. Всегда клал экраном вверх.
— Хорошо съездил? — спросила я.
— Нормально. Переговоры затянулись, — он зачерпнул ложку. — Борщ хороший.
Я села напротив. Смотрела на него. На загар. На линию у ворота рубашки — чёткую, ровную. Так загорают не в конференц-залах. Так загорают у воды.
— В Екатеринбурге было тепло? — спросила я осторожно.
Он не поднял глаза.
— В последние два дня распогодилось. Выходили на обед на улицу.
Я встала. Налила себе чай, которого не хотела. Просто чтобы встать, отвернуться, не смотреть на эту ровную полоску загара.
После ужина он ушёл в душ. Я убирала со стола. Слышала, как шумит вода — долго, минут двадцать. Дольше обычного.
Я думала: может, дорога. Устал, хочет смыть самолёт.
Потом он вышел в халате, лёг на диван с телефоном. Я пришла в комнату, села рядом. Он не убрал телефон — просто перевернул его снова экраном вниз и закрыл глаза.
— Ляжем рано? — спросила я.
— Да, голова гудит.
Я кивнула. Пошла в ванную.
На полке стоял его несессер — расстёгнутый, как он всегда бросал, не закрывая. Я начала чистить зубы. Смотрела в зеркало на своё лицо. На морщину между бровями, которая появилась года три назад и всё не уходит.
Потом опустила глаза.
На полочке под зеркалом — флакон. Небольшой, тёмно-коричневый, с золотой крышкой. Незнакомый.
Я взяла его в руки. Sauvage. Dior.
Я знала этот запах. Это был тот самый запах с парковки.
Я поставила флакон обратно. Аккуратно. Точно на то же место. Допила воду из стакана. Посмотрела на себя в зеркало ещё раз — долго, не отводя глаза.
— Марина, ты скоро? — позвал он из комнаты.
— Иду, — сказала я.
Голос был ровный. Я сама удивилась.
Легла рядом. Он уже почти спал — дышал медленно, тяжело. Повернулся на бок, ко мне спиной. Через десять минут я услышала ровное дыхание.
Я лежала на спине. Смотрела в потолок. В темноте была трещина — маленькая, от угла к люстре. Я знала её наизусть. Всегда смотрела в неё, когда не спалось.
Я думала: может, он купил. Себе. Решил поменять парфюм — почему нет, взрослый человек.
Потом я взяла его телефон со своей тумбочки. Он положил туда заряжаться — как всегда, с моей стороны, потому что его розетка дальше.
Экран загорелся.
Код я знала. Мы не скрывали друг от друга коды — никогда, восемнадцать лет. Это было что-то вроде правила. Негласного. Нашего.
Я ввела четыре цифры.
Мессенджер был открыт. Последний диалог.
«Скучаю уже»
Она написала это в 22:14. Он сел в самолёт в 21:50.
Я прокрутила вверх. Читала медленно. Долго. Там было много. Очень много — за последние три месяца. Фотографии моря. Селфи на фоне заката. Его рука на чьём-то плече — смуглом, женском.
Ялта. Они были в Ялте.
Не в Екатеринбурге.
В Ялте. В мае. Пока я варила борщ и считала дни.
Я положила телефон обратно. Точно так же, как флакон — аккуратно, на то же место. Легла. Закрыла глаза.
Он спал рядом и ровно дышал.
Я не спала.
Лежала и слушала его дыхание. За окном изредка проезжали машины. Где-то на соседней улице лаяла собака — коротко, раз, потом замолчала. Пахло его одеколоном. Sauvage. Теперь я буду знать этот запах всегда.
Я думала про хризантемы. Они остались в прихожей — я поставила их в вазу, пока он мылся. Белые. Дурацкие. Он всегда говорил, что не любит розы. Восемнадцать лет я помнила.
Интересно, она дарит ему розы.
Светало долго. Я видела, как серый прямоугольник окна становится светлее — сначала чуть-чуть, потом сильнее. Птицы начали в пять утра. В мае они начинают рано.
Андрей спал.
В шесть я встала. Тихо. Он не пошевелился.
Я прошла на кухню. Поставила чайник. Смотрела, как закипает вода. Думала о том, что надо бы сказать что-то. Поставить точку — словами, громко, чтобы он услышал. Чтобы объяснился, попросил прощения, наговорил всего того, что говорят в таких случаях.
Но я не хотела этого слышать.
Ни оправданий. Ни объяснений. Ни «это ничего не значит» и «ты лучше». Восемнадцать лет — и я знала его достаточно хорошо, чтобы знать: он найдёт слова. Он умел находить слова.
Я выпила чай. Ополоснула чашку. Поставила на сушилку.
Потом вошла в комнату. Он всё ещё спал. Я смотрела на него минуту — на знакомое лицо, на висок с первой сединой, на руку поверх одеяла. Руку я знала наизусть. Царапина на большом пальце — он порезался на даче в прошлом августе, я сама перевязывала.
Я взяла сумку. Документы лежали в ящике стола — я знала где. Карточка была в кошельке. Телефон — зарядился за ночь.
— Марина, — сказал он вдруг. — Ты куда?
Я обернулась. Он лежал и смотрел на меня — сонно, щурясь.
— На работу, — сказала я.
— Рано же ещё.
— Аврал.
Он кивнул и закрыл глаза.
Я вышла.
На улице было прохладно. По-майски — солнечно, но ещё зябко с утра. Я шла и не знала куда. Просто шла — вниз по улице, мимо булочной, мимо детской площадки с мокрой горкой.
У метро стояла скамейка. Я села.
Достала телефон. Позвонила сестре — она живёт в Подольске, пятьдесят минут на электричке.
— Аль, я могу приехать?
— Когда? — она не удивилась. Сестра никогда не удивляется.
— Сейчас.
— Приезжай. Чайник поставлю.
Я убрала телефон. Сидела ещё минуту. Смотрела на вход в метро — люди шли на работу, обычное майское утро, все куда-то спешили.
Я думала: восемнадцать лет. Хризантемы. Борщ. Трещина в потолке.
И его ровное дыхание рядом — такое привычное, такое чужое теперь.
Встала. Поправила сумку на плече.
Спустилась в метро.
Он позвонил в девять. Я не взяла трубку. В десять написал: «Ты где?» Я не ответила. В двенадцать — снова звонок.
Я смотрела на экран и думала: раньше, когда он звонил, я всегда брала сразу. С первого гудка. Восемнадцать лет — с первого гудка.
Телефон замолчал.
Я убрала его в сумку и попросила у Альки ещё чаю.
Она правильно сделала — или надо было поговорить, выяснить, дать ему объясниться? Напишите в комментариях.
Подписывайтесь — здесь истории, которые не придумаешь
