Телефон выпал из его кармана прямо в скорой. Я подняла — экран не разбился. Значит, успела.
Врачи что-то говорили про давление, про сосуды, про то, что привезли вовремя. Я кивала. Слова проходили сквозь меня, как через стекло.
В коридоре реанимации дали пластиковый стул. Я села. За спиной — закрытая дверь с маленьким окошком. За окошком — Алексей, весь в трубках.
Мне нужно было позвонить детям. Саша была в Питере, Кирилл — на другом конце Москвы. Они не знали ещё ничего.
Я разблокировала его телефон. Мы не скрывали коды друг от друга — двадцать три года, зачем.
Сначала набрала Сашу. Потом Кирилла. Говорила ровно — «папе плохо, приезжайте, всё под контролем». Сама не знала, под каким контролем.
Потом убрала телефон в сумку. И тогда экран снова зажёгся — пришло сообщение. Я увидела имя отправителя раньше, чем успела не смотреть.
«Работа».
Я долго сидела и смотрела на это слово. За дверью пикали аппараты. Где-то по коридору шли каблуки. Дальний холодильник с лекарствами гудел равномерно и равнодушно.
«Работа». В двадцать два часа. В среду.
Медсестра сказала: ждите. Близких не пускают, только на пять минут раз в несколько часов. Я осталась на стуле.
Коридор реанимационного отделения — не то место, где думаешь. Там просто ждёшь. Смотришь на плитку. Считаешь лампы под потолком. Слышишь чужие голоса за соседними дверями.
Телефон лежал в сумке. Я не вытаскивала.
Потом вытащила.
Нашла контакт. Просто женское имя — Ольга. Без фамилии. Без должности, хотя у Алексея все рабочие контакты всегда с должностью: «Петров — юрист», «Громов — бухгалтерия».
Просто Ольга.
Я сидела и смотрела на её имя. Пальцем не нажимала — куда нажимать, что спрашивать. Просто смотрела.
Нам было по двадцать три, когда познакомились. Он тогда работал на заводе, я только устроилась в школу. Учитель русского и литературы — это смешно звучало рядом с его спецовкой. Мы оба смеялись.
Двадцать три года — это не срок. Это жизнь целиком.
Приехал Кирилл. Обнял меня в коридоре, спросил: «Мам, ты как?» Я сказала: нормально. Кирилл мне не поверил, но не стал переспрашивать — он умный мальчик, в отца.
Телефон я убрала.
Кирилл остался ждать. Саша добралась около полуночи — влетела в коридор с мокрыми волосами, в чём была.
— Папа? Что с папой? — она схватила меня за руку.
— Инфаркт. Врачи говорят — стабильно. Будут держать под наблюдением.
— Стабильно — это хорошо?
— Это значит: не хуже.
Саша выдохнула. Опустилась на соседний стул. Мы сидели втроём — я, она, Кирилл — и молчали. Коридор к ночи стал тише. Каблуки куда-то ушли. Остался только гул.
Потом Кирилл пошёл к автомату за кофе. Саша задремала, привалившись к стене. А я снова открыла телефон Алексея.
Не знаю зачем. Точнее — знала. Просто не хотела себе в этом признаваться.
Голосовые сообщения. Последнее — три дня назад, в воскресенье.
Я вставила один наушник — правый, тот который в кармане пальто. Нажала.
Женский голос, негромкий, домашний. «Скучаю».
Одно слово. Больше ничего.
Я вынула наушник. Положила телефон экраном вниз на колено.
Саша спала. Кирилл гремел монетами у автомата. За дверью реанимации что-то пикнуло — я дёрнулась, но тишина снова восстановилась.
«Скучаю».
Я думала: может, это давно. Может, уже кончилось, и он сам собирался сказать, и момента не было. Люди так убеждают себя — находят объяснения, прокладывают мосты над пропастями. Я очень умею убеждать себя. Двадцать лет практики.
Но голос был домашним. Не рабочим, не деловым. Домашним — как тот, которым разговаривают, когда не следят за собой. Когда настоящие.
Вернулся Кирилл с тремя стаканчиками. Поставил передо мной.
— Мам. Ты пила что-нибудь вообще?
— Не помню.
— Пей.
Я взяла стаканчик. Кофе был горький и слишком горячий. Я всё равно пила.
Может, я сама виновата — думала я, и эта мысль была неприятной, липкой, от неё хотелось отмахнуться. Но она не уходила. Последние года три мы почти не разговаривали по-настоящему. Я уставала после школы. Он уставал после своих командировок. Садились ужинать — и смотрели каждый в свой телефон. Я думала: это нормально, это у всех так. Взрослые люди, взрослая жизнь. Не обязательно всё время говорить.
Теперь за дверью лежал человек, который нашёл с кем говорить.
Саша проснулась, потёрла глаза.
— Мам, иди домой. Мы с Кириллом побудем.
— Нет.
— Мама.
— Нет, — повторила я. — Я останусь.
Саша не стала спорить. Откинулась обратно к стене.
Я сидела и держала в руках пустой стаканчик. Мяла его пальцами — туда-обратно. Картонные края расходились и сходились. Это было что-то, что можно было делать руками. Больше ничего не было.
На рассвете меня пустили к нему на пять минут.
Алексей лежал с закрытыми глазами. Трубки, провода, что-то мигало зелёным над головой. Пахло антисептиком и чем-то ещё — сладковатым, больничным, чужим.
В коридоре за стеклом переговаривались медсёстры. Тихо, привычно — для них это был обычный ночной обход.
Я смотрела на его руку поверх одеяла. Рука была большой, со знакомыми венами, со старым шрамом на указательном пальце — он порезался ещё в девяносто девятом, на даче, пилил доски. Я тогда перевязывала. Бинт кончился на середине, пришлось рвать простыню.
Мы смеялись.
Я думала: зачем я это вспомнила. Человек в стрессе думает о странном — это я знала, объясняла детям на уроках. Механизм защиты. Мозг переключается на мелкое, чтобы не разрушиться от большого.
Шрам на пальце. Порванная простыня. Лето девяносто девятого.
Я взяла его руку. Просто взяла и держала.
Двадцать три года — это не только то плохое, что нашлось в телефоне. Это и всё остальное тоже. Оба этих факта были правдой одновременно. Я не знала, что с этим делать.
Пять минут кончились. Медсестра тихо сказала: «Выходите».
Я вышла.
На улице было уже серо — рассвет, но не солнечный, ноябрьский. Я дошла до скамейки у входа и села.
Холодно.
Сумка у ног. В сумке — его телефон.
«Скучаю».
Я выдохнула. Пар растворился в воздухе.
Двадцать три года.
Скамейка.
Ноябрь.
Домой я вернулась утром. Дети остались в больнице — дежурить по очереди, так договорились. Я должна была поспать хотя бы три часа.
На кухне всё стояло как вчера. Его чашка у раковины — не помытая. Утром он торопился, поставил и убежал. Я не убрала.
Я не стала убирать и сейчас.
Поставила чайник. Смотрела как закипает. За окном двор просыпался — кто-то выводил собаку, хлопнула подъездная дверь, проехала машина.
Обычное утро. Только не обычное.
Я думала об Ольге. Не о том, кто она, не о том, сколько это длилось. Думала о том, что она записала «скучаю» в воскресенье, и в воскресенье же он сидел за этим столом и ел блины. Я жарила — со сметаной, как он любит. Он сказал: вкусно. Мы смотрели какой-то сериал.
Он съел блины.
Потом написал ей «скучаю». Или она ему. Или одновременно.
Я налила чай. Села на его место — почему-то на его, не на своё.
Мне нужно было поплакать — я это понимала. Слёзы были где-то рядом, за тонкой стенкой. Но они не шли. Просто сидела с чашкой в руках и смотрела в окно.
Потом достала из сумки его телефон.
Нашла контакт «Работа».
Смотрела долго.
Потом убрала телефон. Снова взяла чашку.
Я не знала, что будет, когда он выйдет из реанимации. Не знала — скажу ли. Не знала — уйду ли.
Пока я знала одно: сегодня утром он живой.
И я сижу на его месте. Пью чай из его чашки.
И это слишком много всего одновременно — чтобы вмещалось в одно слово.
Она поступила правильно — взяла телефон мужа в реанимации? Или есть вещи, которые лучше не знать?
