Из сумки высыпались таблетки. Много. Я стоял в дверях и смотрел, как они катятся по линолеуму — белые, оранжевые, в блистерах с длинными латинскими названиями.
Ирина стояла на коленях и собирала их молча. Быстро. Как будто я не должен был этого видеть.
Мы прожили вместе двадцать шесть лет. Я думал, что знаю её. Каждую привычку, каждый жест. Как она щурится когда врёт. Как смеётся — сначала беззвучно, потом громко, на весь коридор.
Последние полгода она не смеялась вообще.
Я решил, что разлюбила. Что устала. Что хочет другой жизни — без меня. Люди ведь меняются. Я это видел — на работе, у друзей. Однажды человек просто закрывается. Перестаёт смотреть в глаза. Отворачивается к стене.
Ирина отворачивалась к стене каждую ночь.
Я не спрашивал. Боялся услышать то, о чём уже догадывался. Вместо этого я пил чай в одиночестве на кухне, листал телефон и переписывался с Мариной из бухгалтерии. Просто так, говорил я себе. Просто чтобы кто-то отвечал.
Марина отвечала всегда.
А таблетки лежали на полу. И я нагнулся поднять одну — Ирина не успела. Прочитал название. Ничего не понял. Вбил в телефон прямо там, в прихожей, стоя над рассыпанными блистерами.
Телефон ответил сразу.
* * *
Ирина начала меняться в марте.
Я помню точно — март, потому что она не пошла на день рождения к Светке, подруге с которой дружила тридцать лет. Сказала: голова болит. Светка обиделась. Я тогда ещё подумал — ну бывает, помирятся.
Не помирились. Ирина вообще перестала звонить подругам.
Она работала в школе — учителем в началке, и детей любила до дрожи. Приходила домой и рассказывала про каждого: вот Миша наконец-то прочитал целое предложение, вот Даша нарисовала её портрет — смешной, с огромными ушами, и Ирина хохотала показывая мне рисунок.
В марте рассказывать перестала.
Приходила, раздевалась, шла на кухню. Ела мало — ковыряла вилкой, потом убирала тарелку. В девять вечера ложилась. Я думал: устала. Конец четверти, нагрузка. Списывал на работу, на возраст, на что угодно.
* * *
Однажды в мае я пришёл домой раньше обычного.
Ирина сидела на кухне. Перед ней лежал телефон и листок бумаги — она что-то записывала. Увидела меня, быстро перевернула листок.
— Ты чего так рано? — спросила.
— Совещание отменили. — Я поставил сумку. — Что пишешь?
— Ничего. Список на магазин.
Я кивнул. Лист так и лежал перевёрнутым. Я не стал трогать.
Сел напротив. Она смотрела в окно. За окном был двор — берёзы, лавочка, мальчишки гоняли мяч. Обычный вечер.
— Ир. — Я подождал. — Что с тобой происходит?
Она не сразу ответила.
— Ничего. Устала.
— Ты устала уже три месяца.
— Виктор, не надо.
— Что не надо?
Она встала. Пошла к плите, включила чайник. Спиной ко мне.
— Ты к врачу ходила?
— Ходила.
— И что?
— Всё нормально. Давление немного. Выписали что-то.
Чайник зашумел. Ирина достала кружки — мою и свою, как делала всегда. Положила пакетики. Я смотрел на её спину и думал: она врёт. Я знал, как она врёт — плечи чуть поднимаются, голос становится ровнее чем надо.
Плечи были подняты.
— Ир, я вижу что не нормально.
— Виктор, я прошу тебя. Не сейчас.
Чайник щёлкнул. Она налила кипяток, поставила мою кружку передо мной. Не посмотрела в глаза.
— Когда тогда?
Молчание.
— Когда нормально? — повторил я. — Скажи мне хотя бы когда мы поговорим.
— Я не знаю, Виктор. Просто дай мне время.
Я взял кружку. Чай был горячий, я обжёгся, поставил обратно. Смотрел как расходятся круги по поверхности.
Она так ничего и не сказала. Ушла в комнату. Легла в девять, как обычно.
Я остался на кухне. Достал телефон.
Марина написала первой: «Как ты?» Два слова. Я смотрел на них дольше, чем следовало.
«Нормально», — написал я.
«Неправда», — ответила она.
Я не стал спорить.
Листок на столе лежал перевёрнутым. Я не перевернул его. Не знаю почему. Может, боялся. Может, уже понимал — то что там написано изменит что-то. А я ещё не был готов.
Убрал листок в ящик, не читая. Лёг поздно.
* * *
Таблетки высыпались в пятницу, в конце ноября.
Ирина пришла с работы, поставила сумку у двери — и сумка упала. Она неловко потянулась, молния разошлась, и всё это покатилось по полу: блистеры, флакончики, бумажки с назначениями.
Я стоял в коридоре.
В квартире пахло жареной картошкой — я готовил ужин. По телевизору в комнате что-то бубнило. Обычный пятничный вечер.
Ирина опустилась на колени и начала собирать. Быстро, не поднимая головы. Руки двигались привычно — она явно делала это не первый раз, раскладывала по маленьким отделениям косметички которую я никогда раньше не видел.
Я стоял и смотрел.
Один блистер закатился ко мне под ногу. Я поднял. Прочитал название — длинное, незнакомое. Ещё одно название на втором блистере — тоже незнакомое. Флакон с третьим.
Я достал телефон.
Руки были спокойны — я этому удивился потом. Просто вбил первое слово в поиск. Читал секунд десять.
Потом поднял глаза на Ирину.
Она всё ещё собирала таблетки. Не смотрела на меня. Или не могла.
— Ир.
Она не ответила.
— Ира. — Голос у меня сел. — Сколько?
Тишина. Только телевизор в комнате. Только картошка шкворчит на плите.
— Сколько ты это знаешь?
Она наконец подняла голову. Посмотрела на меня — и я увидел в её глазах что-то такое, что не мог назвать словами. Не страх. Не облегчение. Усталость. Глубокая, до дна.
— Восемь месяцев, — сказала она тихо.
Восемь.
Март. Апрель. Май. Я пил чай в одиночестве. Листал телефон.
Июнь. Июль. Август. Марина писала «как ты?». Я отвечал.
Сентябрь. Октябрь. Ноябрь.
Восемь месяцев она ходила в больницу — одна. Сидела в очередях — одна. Слушала врачей — одна.
— Почему ты мне не сказала?
Ирина поднялась с колен. Медленно, держась за стену. Я только сейчас заметил — как похудела. Как стала меньше.
— Витя. — Она смотрела на меня прямо. — Я не хотела быть твоей жалостью. Я хотела остаться твоей женой.
* * *
Я не нашёлся что сказать.
Стоял в коридоре с блистером в руке, и картошка горела на плите, и телевизор бубнил, и всё это было так нелепо — что я шагнул на кухню, выключил газ, вернулся.
Ирина стояла там же.
Я подумал про Марину. Про переписку в телефоне. Про «просто так» и «просто чтобы кто-то отвечал». Мне стало так тошно, что я прислонился к стене.
— Ты думала, я уйду, — сказал я. — Если узнаю.
Она не ответила. Но я понял — да. Именно это она и думала. Восемь месяцев думала.
И я не знал — злиться на неё за это или нет. Потому что пока она думала — я почти дал ей повод.
Я подошёл. Обнял её — осторожно, как будто она могла рассыпаться. Она не рассыпалась. Стояла — прямо, негнущаяся — и не плакала.
— Я никуда не ухожу, — сказал я.
— Я знаю, — ответила она.
Но голос у неё был такой, что я не был уверен — верит ли.
Я не удалил переписку той ночью. Удалил утром — молча, пока она спала. Сказал ли я ей об этом? Нет. Скажу ли когда-нибудь? Не знаю.
Есть вещи которые мы оба теперь знаем и не произносим вслух.
Она болела одна — восемь месяцев. Я был рядом — и не был.
Мы по-прежнему вместе. Я езжу с ней на химию. Сижу в коридорах на синих пластиковых стульях и читаю новости в телефоне. Иногда она берёт меня за руку. Иногда нет.
Правильно ли она сделала, что молчала? Не знаю.
Правильно ли я сделал, что не смотрел? Тоже не знаю.
Мы оба боялись стать друг для друга чем-то другим. И пока боялись — почти стали.
Она сказала: не хотела быть моей жалостью. Хотела остаться моей женой.
Я думаю об этом каждый раз, когда сижу в том коридоре. На синем стуле. И жду.
А вы бы простили — его или её? Или здесь некого прощать?
